Пиастры


Гео и язык канала: Россия, Русский
Категория: Познавательное


История денег

Связанные каналы

Гео и язык канала
Россия, Русский
Статистика
Фильтр публикаций


ПУШКИН И ДЕНЬГИ
Часть 6 и последняя

Все, наверное, слыхали, что после гибели Пушкина царь оплатил его долги. Сейчас будут подробности.

3 (15) февраля 1837 года, в тот день, когда Александр Тургенев и камердинер Никита Козлов повезли тело Пушкина к месту последнего упокоения в Святогорский монастырь, вдова Наталья Николаевна подала просьбу об учреждении опеки над имуществом мужа. Возглавил ее Василий Жуковский — не только великий поэт и добрейший человек, но и наставник цесаревича Александра Николаевича (будущего Александра II). Также вошли:

- граф Михаил Виельгорский, приятель Пушкина и покровитель Гоголя, опекун Петербургского опекунского совета, управляющий Воспитательным домом и Мариинской больницей;

- граф Григорий Строганов, двоюродный дядя Натальи Николаевны, бывший русский посол в Мадриде, Стокгольме и Константинополе;

- Наркиз Тарасенко-Отрешков, издатель, партнер Пушкина по несостоявшейся газете «Дневник».

Царь Николай I в записке, которую Пушкин получил незадолго до смерти, пообещал ему: «О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки». Инструкция Николая опеке гласила:

1. Заплатить долги.
2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочери по замужество.
4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступление в службу.
5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 000 рублей.

По описи имущества выяснилось, что наличных денег в семье нет буквально ни гроша. Долгов после Пушкина осталось без малого на 140 тысяч рублей, из них около 43 тысяч — казне (их списали, а остальную сумму выделили из казны в распоряжение опеки).

Первое посмертное собрание сочинений Пушкина к 1841 году принесло семье около 330 тысяч рублей ассигнациями (в пересчете на твердое серебро — чуть больше 100 тысяч). За без малого 6 тысяч опека выкупила Михайловское, а остатки болдинского поместья достались пушкинским детям после смерти деда Сергея Львовича в 1848 году.

По состоянию на 1841 год, капитал вдовы Натальи Николаевны составлял около 57 тысяч рублей, детей — в общей сложности около 157 тысяч рублей. Капитал, надо сказать, довольно скромный. Для сравнения, аренда квартиры на Мойке — последнего и самого престижного жилья в жизни Пушкина — обходилась в 4300 рублей в год.

Плюс к тому, этот капитал — в основном земля и крепостные души. Фактически единственный способ обратить их в живые деньги — заложить их в Опекунском совете. Собственно, так дворяне в основном и делали. Та же стратегия “buy, borrow, die” («купи, займи, умри») и сейчас в ходу среди богатых людей по всему свету: живые деньги они получают не в виде зарплаты или дивидендов, а в долг под залог своих активов (акций и т. п.) — и благодаря этому не платят подоходный налог; только успевай перекредитовываться.


ПУШКИН И ДЕНЬГИ
Часть 5

В том же 1833 году Сергей Львович решает наконец положить конец мисменеджменту Калашникова в Болдине и нанимает профессионального управляющего — Осипа Пеньковского. Тот прибывает, когда Пушкин еще не успел уехать. Калашников и его дочь бросаются к нему, упрашивая о покровительстве. Пушкин не может отменить отцовскую волю. К тому же, он отлично знает, какой Калашников управленец. Но обещанную милость вновь являет: назначает Калашникова приказчиком в своем личном владении в Кистеневе.

После отъезда Пушкина Калашников и Пеньковский несколько месяцев засыпают Сергея Львовича жалобами и доносами друг на друга. Пеньковский, например, утверждает, что Калашников, только что овдовевший, в свои 60 стал ходить по любовницам. Два приказчика запрещают крестьянам исполнять указания друг друга. Доходы, само собой, от всего этого не растут. Сергей Львович на седьмом десятке не готов со всем этим разбираться, и он официально передает Болдино в управление сына. В конце концов, скоро он так и так унаследует имение — пусть входит в курс дела.

Это был единственный опыт Пушкина как помещика. Спойлер: продлился он недолго и был, в общем, провальным.

Еще в Петербурге Пушкин начинает готовить хозяйственные распоряжения. Он по-прежнему считает себя обязанным покровительствовать Калашниковым, но назначать приказчиком отца семейства не желает. Прочит на его место его сына Василия — он уже несколько лет ему служит и вроде толковый. К тому же традиция: должности старосты и приказчика часто переходили от отца к сыну.

Василий сообщает об этом отцу в Болдино. Тот незамедлительно собирает крестьян и сообщает им эту новость. Пеньковского окончательно перестают слушаться, наступает полная анархия. Ольга Калашникова грозит незадачливому приказчику: «Вот приедет Александр Сергеевич — я тебе устрою! Что я попрошу — он всё сделает!»

Пушкин пробует послать в Болдино нового приказчика — тот сбегает от бардака через две недели. Теперь уже и Пеньковский, и Калашников наперебой ему пишут, просят поскорее приехать и навести порядок. И в сентябре 1834 года он наконец едет.

Сергей Львович, когда передавал сыну управление Болдиным, говорил, что за имением долгу около 100 тысяч рублей, процентов по нему надо платить около 7 тысяч в год, а годовой доход — 22 тысячи. Начав разбираться в документах, Пушкин выясняет: долгу — без малого 200 тысяч, проценты — почти 12 тысяч (и платеж просрочен), а дохода, похоже, нет вовсе.

Пушкин проводит в Болдине что-то около двух недель. Ему этого более чем достаточно, чтобы убедиться: помещик из него никакой. Он окончательно отправляет в отставку Калашникова, дает ему «пенсию» 200 рублей в год, назначает Пеньковского единоличным приказчиком с годовым жалованьем в тысячу рублей — и спешит уехать.

Пеньковскому удается привести Болдино в мало-мальский порядок. Пробыв хозяином имения чуть больше года, Пушкин отказывается от своих прав в пользу сестры Ольги и ее мужа Николая Павлищева, своего приятеля. У того деловая хватка явно лучше. Закладная на Кистенево выглядит безнадежной, и свое личное имение Пушкин тоже уступает Павлищеву. У него остается только «крепостная деревенька на Парнасе». 36 букв русской азбуки он называет своими крепостными, которые исправно поставляют ему оброк. В последние годы жизни — до 40 тысяч рублей в год.

Всё это не то чтобы не типичная история. Не существовало никаких типичных поместий: слишком много вариаций. Но та или иная форма административного, хозяйственного и финансового бардака была характерна едва ли не для каждого поместья и дворянского семейства.


(офтоп)

Уважаемый Павел Дуров! «Пиастры» вам не помидоры. Хотите у нас рекламироваться — делитесь.


ПУШКИН И ДЕНЬГИ
Часть 4

После смерти дяди Василия Львовича — сюрприз — остались неподъемные долги. Пушкин отказывается наследовать его половину болдинского поместья — оно попадает в опеку и через пять лет уходит с молотка.

Когда наконец снимают холерные карантины, Пушкин сломя сломя голову бросается в Москву. За кистенёвские души он получает в Опекунском совете 38 тысяч, из них 11 дает будущей теще — она их ему так и не вернет. 18 февраля 1831 года он наконец женится на Гончаровой.

Калашников едет в уездный город Сергач разбираться с накопившимися делами — и там знакомится с заседателем земского суда Ключарёвым. Он мелкопоместный дворянин — за ним числится 30 душ. Титулярный советник — ровня Пушкину, по крайней мере, по Табели о рангах. Дела, конечно, в расстройстве. Калашников — приказчик в большом имении, человек зажиточный. Сговариваются о свадьбе: Ольга получит дворянство, Ключарёв — приданое. В мае 1831 года в Болдино приходит отпускная на Ольгу, составленная Пушкиным и заверенная его матерью — барыней Калашниковых. В октябре Ольга идет под венец.

В январе 1833 года в Петербурге Пушкин получает письмо:

«Милостивый государь Александр Сергеевич!

Взяла ещё смелость беспокоить Вас сими строчками, с коими прибегаю к вашему благодетельному покровительству, и будучи уверена в Вашей благотворительной душе, которая истинно создана от Бога, чтоб творить добро людям тем, которые просят руки помощи, и я себя считая участницею оных, не отриньте меня, с усердно к Вам прибегающей просьбой.

Теперича срок наступил в продажу, с аукционного торгу, крестьян моего мужа, за которых должно мне взнести 2000 рублей, за 15 душ мужеска пола. Я не имею даже и двадцати рублей, буди же лишусь оных, то совершенно буду без куска хлеба. Одна только и есть надежда на Вас, милостивый государь, Александр Сергеевич, Вы можете навек меня осчастливить своим благотворением; за что я буду просить со слезами Всемогущего Творца за сниспослание Вам всех благ, чего Вы от Бога желайте. Могу Вас смело уверить, тем что есть свято, когда я их выкуплю на своё имя, потому что мой муж отдал их мне в полное распоряжение, и когда Вам случится надобность в деньгах, то я тогда их заложу в Опекунский совет и получа деньги, могу Вам с благодарностию доставить. К Вам с истинным моим почтением и преданностию покорная к услугам Ольга Ключарёва».

Как выяснилось, муж Ольги не только вконец разорен, так еще и алкоголик. Из 30 душ, которые за ним числились, налицо оказалась только половина, да и те заложены. Супруги переезжают в Болдино, на иждивение престарелого Калашникова. Ольга беременна.

Пушкин двух тысяч не дает и ответным письмом отчитывает Ольгу, что тянет деньги. Обещает вскоре заглянуть: он пишет «Историю Пугачёва» и едет на Урал собирать материалы.

В апреле 1833 года Ольга рожает сына. Пушкин — заочный крестный. Письмом он разрешает Калашникову оставить себе часть оброка — подарок на крестины. Ребенок умирает через полгода.

1 октября, на обратном пути с Урала, Пушкин, как и обещал, заезжает в Болдино. Дает Ольге денег, велит больше не попадаться на глаза и не писать. А сам садится за работу. Вторая болдинская осень: «Медный всадник», «Пиковая дама», «Сказка о рыбаке и рыбке». Есть версия, что жадная старуха из «Сказки» — это Ольга.


ПУШКИН И ДЕНЬГИ
Часть 3

Так вот, Болдино. Родовое гнездо Пушкиных со времен Ивана Грозного. В отличие от Михайловского, полноценное поместье с 2 тысячами крепостных душ. Тут выращивают хлеб, делают ткани и поташ. Это юг Нижегородской губернии — благодатный край: тут встречаются лес и степь, хорошие почвы, рядом Ока, Волга и крупнейшая в России Макарьевская ярмарка.

Болдиным совместно владеют Сергей Львович и Василий Львович, пушкинские отец и дядя. В 1830 году Сергей Львович дарит сыну на помолвку с Натальей Гончаровой деревню Кистенёво — болдинские выселки с 200 душами.

Гончаровы практически разорены. Будущей теще нечего дать за дочкой в приданое. Пушкин готов взять невесту бесприданницей, но для ее матери это всё равно что принять милостыню. Договариваются: Пушкин заложит Кистенёво в Опекунском совете. За душу дают рублей 200 — получается 40 тысяч. Из них 10 тысяч он одолжит будущей теще, чтобы она их ему же дала в приданое.

А тут еще умирает бездетным Василий Львович, и Пушкин надеется унаследовать его долю Болдина. В общем, надо ехать.

Пушкин выезжает из Москвы в конце августа. Ему навстречу вверх по Волге идет холера — страшная Вторая пандемия, от которой в России умрет больше 200 тысяч человек. Начиная с 9 сентября, страна покрывается карантинами. Мера бесполезная: холера передается через воду, но тогдашней медицине это неизвестно. Движение людей и грузов парализовано. Пушкин застревает в Болдине.

Он думал, что проведет здесь недели три и всё время будет занят: надо будет мотаться в уездный город Сергач с документами. Он взял с собой всего три книги. Остальное пришлось написать. Болдинской осенью 1830 года Пушкин заканчивает «Евгения Онегина», пишет «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», «Сказку о попе и о работнике его Балде» и еще несколько десятков поэм, стихотворений и статей.

Болдиным пятый год управляет староста Михаил Калашников. Он крепостной пушкинской матери, был старостой в Михайловском во время ссылки. Пушкин завел роман с его дочерью Ольгой. Это было, конечно, предосудительно, но таких историй было множество. Из-за такого же романа от пушкинского дяди ушла жена. Друг и покровитель Пушкина Жуковский был сыном секунд-майора Бунина и крепостной. Граф Шереметев женился на своей крепостной актрисе Прасковье Жемчуговой. Крепостная любовница графа Аракчеева Настасья Шумская была безраздельной хозяйкой его имения Грузино.

О «крепостной любви» Пушкина судачили в Петербурге. В том числе его родной брат Лев. Родители решили от греха подальше перевести старосту Калашникова в Болдино. Поздно: Ольга забеременела. Пушкин письмом просил своего московского друга князя Вяземского оставить ребенка у себя, но тот отказался.

В Болдине Пушкин узнает, что Ольга родила сына. Назвали Павлом. Он прожил около двух месяцев.

Крестьяне управлением Калашникова крайне недовольны и засыпают Сергея Львовича жалобами: говорят, он за взятки освобождает зажиточных крестьян от повинностей. А главная претензия — он собирает оброк не после сбора урожая, а когда ему в голову взбредет. Крестьяне никак не успевают хоть чего-нибудь подкопить. В итоге страдают не только крестьяне, но и помещик. В первый год Калашников собирает 10500 рублей оброка, во второй — меньше 8000, в третий — только 5500.

Для сравнения, скромному чиновнику, чтобы жить с женой в Петербурге, требуется в год не меньше 5000 рублей — это только жилье, пропитание и одежда. Пушкины же скромничать не привыкли.

Болдинской осенью Пушкин, среди прочего, начинает писать «Историю села Горюхина» — пародию на «Историю государства Российского» Карамзина. Прообразом Горюхина стало Болдино.


ПУШКИН И ДЕНЬГИ
Часть 2

Онегинская деревня списана с Михайловского Псковской губернии, где Пушкин жил в ссылке с августа 1824 по сентябрь 1826 года. Вопреки тому, что пишут в остальном интернете и даже в некоторых учебниках, это не было его родовое имение. Родовое гнездо Пушкиных — Болдино Нижегородской губернии, про него речь впереди. Михайловское — имение Ганнибалов, рода пушкинской матери.

Некогда Михайловское было центром обширного поместья: 700 десятин земли (это больше 750 гектар), 13 деревень, около 360 крепостных. Однако фактически этого богатства уже не существовало: дед Пушкина наделал долгов, и после его смерти имущество распродали. Осталась только сама усадьба: дом, сад, огород, конюшня, коровник — да человек 30 дворовых: садовников, конюхов, горничных, кухарок.

Пушкины, петербургские жители, использовали Михайловское как дачу. Нехитрым хозяйством руководил крепостной приказчик Михаил Калашников. Кормились баре с собственного огорода и скотного двора, одевались в собственной швейной мастерской. С тех пор как выросли пушкинские дети, этой мастерской заведовала их бывшая няня Арина Родионовна.

В двух верстах от Михайловского — усадьба Тригорское. Ею владела вдова Прасковья Александровна Осипова. С нею жили две дочери, наведывался сын-студент из Дерпта (ныне Тарту — неподалеку). Бывала племянница Анна Керн — это ей посвящено «Я помню чудное мгновенье…».

Тригорское, в отличие от Михайловского, было полноценным хозяйством: 700 – 800 душ крепостных, одно время была даже ткацкая фабрика.

В «Онегине» быт семейства Лариных списан, конечно, с Осиповых:

Простая русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор.

Деревенское житье Онегина, так не похожее на житье Лариных, — это, конечно, собственное житье Пушкина. Вот ирония: автор в деревне по причинам романтическим — он тут в ссылке, в изгнании. А герой — по причинам вполне прозаическим (см. пред. пост). Но есть нюанс: Онегин в своей деревне — барин, а Пушкин в Михайловском — барчук. Формально говоря, он в гостях у своей матери. И хозяйничать не может — да и не рвется. Онегин же, вступив во владение, затевает хозяйственные эксперименты.

Он «читал Адама Смита и был глубокий эконом». Теория Адама Смита была в России начала XIX века в моде, ее уже преподавали в университетах. Пушкин и сам ею увлекался. Заделавшись помещиком, Онегин первым делом «ярем барщины старинной оброком легким заменил».

Барщина — это крестьянская трудовая повинность: из шести рабочих дней в неделю три они обязаны работать на господской земле. Для помещика это полноценная менеджерская работа: надо самому во всё вникать, хорошо знать мужиков, разбираться в агрономии, а также уметь торговать хлебом.

С оброком всё проще: земля остается в распоряжении крестьян, они используют ее по своему разумению — от них требуется только к определенному сроку предоставить барину определенное количество продуктов и денег. Этот срок — обычно вторая половина лета (после сенокоса и сбора озимых) и начало зимы (после сбора яровых). К этому ритму приурочены и ярмарки: крестьяне продают на них свои продукты, обзаводятся деньгами — и могут заплатить и барину оброк, и государству подати. Зимой удобнее еще и потому, что по зимней дороге ездить проще. В начале зимы в города, особенно в Петербург и Москву, со всех сторон тянулись крестьянские обозы, груженые дровами и продуктами господам на зиму.

Для помещика это, в сущности, пассивный доход. Кроме того, у крестьян появляется стимул работать лучше, потому что всё, что они заработают сверх оброка, останется им. Всё по Адаму Смиту: стремление каждого человека к личной выгоде приносит выгоду всему обществу. Но есть и другие соображения, помимо выгоды.

Крепостным Онегина перевод на оброк нравится. Пушкин пишет: «И раб судьбу благословил». Соседям же всё это не нравится. Барщина — это ведь еще и дисциплина. А ну как онегинские мужики на оброке разбалуются, а наши станут на них глядеть — тут ведь всякое может случиться!


ПУШКИН И ДЕНЬГИ
Часть 1

«Евгений Онегин», увы, очень затертый текст. Мы его столько раз читали, слушали, разбирали, писали сочинения, цитировали к месту и не к месту, что, кажется, чего там может быть темного и непонятного.

Почему Онегин уезжает в деревню? Привычный ответ: «Ему наскучил света шум». А вот и нет. Пушкин прямо сообщает (1, XXXVIII – XLVIII), что Онегин, когда «к жизни вовсе охладел», продолжает жить в Петербурге, появляться в гостиных «как Чайльд-Гарольд, угрюмый, томный» и гулять белыми ночами вдоль Невы. Они с пушкинским лирическим «я» планируют вместе уехать в Италию (1, XLIX – LI).

Но тут у Онегина умирает отец. Он «служил отлично-благородно» и «давал три бала ежегодно». Еще он «земли отдавал в залог», то есть занимал деньги под залог поместий. Ну и, разумеется, «долгами жил» и «промотался наконец». История типичная: дворцы, балы, «Вдова Клико» — это всё было, как правило, в долг. Не то чтобы русские дворяне были все поголовно мотами и кутилами. Просто в России, во-1, был хронический дефицит наличности; во-2, был крайне слабо развит кредит (всего несколько государственных банков с конторами только в Петербурге и Москве); в-3, основной источник дохода дворян — оброк, а он поступал один-два раза в год. Поэтому дворяне в течение года накапливали долги перед квартирными хозяевами, рестораторами, ювелирами, портными и т. п., а потом раз в год с ними расплачивались — или не расплачивались, если оброк приходил плохой.

Поскольку крупных сумм почти ни у кого на руках не бывало, фактически единственный способ их получить — Опекунский совет. Это первая в России сберегательная и страховая касса. Там давали кредиты под залог земли или крепостных душ. У Гоголя Чичиков планирует заложить мертвые души в Опекунский совет — и получить тысяч 200 капитала. Эту аферу, как известно, подсказал Гоголю Пушкин. Доходы Опекунского совета шли на содержание Воспитательного дома для сирот и беспризорников, а также Института благородных девиц. Редкое дворянское имение в России не бывало заложено в Опекунском совете. И далеко не всем удавалось очистить имущество от долгов.

Итак, отец Онегина умирает, и герой наследует его состояние и его долги.

Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.

Иными словами, Онегин отдает имущество в опеку. Название похожее, но это не то же самое, что Опекунский совет. Опека — это особый орган дворянского самоуправления. Его избирает уездное дворянское собрание. Нечто вроде современного конкурсного управления при банкротстве. Опека проводит инвентаризацию имущества и долгов, определяет порядок погашения, распродает имущество и расплачивается с кредиторами. Важно, что этим занимаются не какие-то чиновники, а свой брат дворянин — соседи, друзья, кумы, сваты. Разбирательства могут тянуться годами. Но Онегина они уже касаются: он никому ничего не должен. Но и поместий своих лишился.

Попросту говоря, Онегин — банкрот. Какая уж тут Италия. Он и в Петербурге-то жить не может себе позволить: это очень дорогой город. Надо снимать квартиру; покупать дрова возами, чтобы ее отапливать; держать экипаж и лошадей (не на извозчике же ездить!); обедать у Талона, одеваться у лучших портных, ходить по театрам…

Благо, Онегин — «наследник всех своих родных». Его дядя, «когда не в шутку занемог», «уважать себя заставил» — т. е. Онегину, чтобы получить его наследство и поправить свои дела, надо ехать свидетельствовать ему свое почтение. Вот он и едет в деревню. И поселяется там не столько из каких-то буколических соображений, как может показаться современному читателю, а тупо из экономии.


Денга Дмитрия Донского. На одной стороне — легенда с именем хана Тохтамыша, на другой — петух и волк (?), круговая надпись «Печать князя великого Дмитрия». Петух тут, предположительно, из отречения ап. Петра (Мф. 26:69-75; Мк. 14:66-72; Лк. 22:55-62; Ин. 18:15-18, 18:25–27) — символ пробуждения совести. Волк (если это он) — соблазн. А редакции «Пиастров» хотелось бы думать, что этот сюжет — финал сказки про заюшкину избушку. Петух, правда, без косы.


Трифоновская церковь на одноименной улице в районе метро «Рижская» — одно из древнейших сохранившихся зданий в Москве: не то ровесница кремлевских соборов и стен, не то даже старше. Вне Кремля древнее разве что Спасский собор Андроникова монастыря (первая половина XV века), да и внутри Кремля — только подклет Благовещенского собора да стены Богородице-Рождественской церкви до хоров.

Построена Трифоновская церковь, по всей вероятности, при великом князе Иване III (1462 – 1505). Напрудное, по которому она названа, — в ту пору одно из многих подмосковных великокняжеских (т. е. принадлежащих лично государю) сел. Вокруг были заповедные леса — государевы охотничьи угодья. Чуть восточнее —Сокольники: ныне метро, район и парк, а тогда — слобода сокольников, т. е. людей, отвечающих за государевых охотничьих соколов.

Св. мч. Трифон Апамейский — общехристианский святой (погиб в Дециево гонение III века). Иконография с соколом на руке — чисто русская традиция. По легенде, однажды сокольник Трифон Патрикеев потерял любимого сокола царя Ивана Васильевича Грозного, и тот пообещал его казнить, если не найдет. Сокольник облазил все леса, отчаялся — и взмолился своему небесному покровителю о помощи. Тот явился ему и указал, где найти птицу. Сокольник возвратил ее царя, а на месте явления святого поставил, при содействии государя, эту самую церковь.

Эта легенда впервые зафиксирована св. Дмитрием Ростовским в примечаниях к житию мч. Трифона (1690, изд. 1695; https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%96%D0%B8%D1%82%D0%B8%D1%8F_%D1%81%D0%B2%D1%8F%D1%82%D1%8B%D1%85_%D0%BF%D0%BE_%D0%B8%D0%B7%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8E_%D1%81%D0%B2%D1%82._%D0%94%D0%B8%D0%BC%D0%B8%D1%82%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%A0%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE/%D0%A4%D0%B5%D0%B2%D1%80%D0%B0%D0%BB%D1%8C/1#cite_note-18). Алексей Толстой в «Князе Серебряном» изложил ее как происшествие, случившееся во время действия романа, т. е. при Иване IV. Но это вольность или ошибка: церковь определенно построена, когда Ивана IV еще на свете не было. Дмитрий Ростовский, вероятно, имел в виду другого государя, которого тоже называли царем Иваном Грозным, — Ивана III. Патрикеевы — это боярский род, служивший московским князьям с 1408 года, его представитель князь Иван Патрикеев был одним из ближайших людей к Ивану III; но ни одного Трифона в этом роду, насколько нам известно, не было.

Ездец-сокольник (всадник с соколом на руке) появляется на великокняжеских печатях и на монетах без малого за столетие до строительства Трифоновской церкви, на рубеже XIV – XV веков. Что касается русских монет, это вообще одно из самых ранних изображений. По всей видимости, ездец-сокольник первоначально символизировал великого князя. И если про ездца-копейщика более или менее понятно, почему он был переосмыслен как Георгий Победоносец (https://t.me/piastras/151), то про св. Трифона загадка, как он тут вообще оказался: он ведь даже не был патрональным святым никого из великих князей.


(1) Церковь мч. Трифона в Напрудном, 2-я пол. XV в. (2) Прорисовка фрески св. Трифона с соколом из этой церкви (оригинал в Третьяковке). (3) Деньга вел. кн. московского Василия Дмитриевича (1389–1425) или Василия Васильевича (1425–1462). Пост ниже.


Стоило возродить канал, как у редакции «Пиастров» сломался ноутбук, и вот уже три дня вся королевская конница и вся королевская рать не могут собрать. Поэтому картинки будут позже.

Впрочем, все ведь и так помнят изображение Георгия Победоносца на московском гербе? Это очень древний символ Москвы: на княжеских печатях и на монетах он появляется с первой половины XV века. Но есть нюансы.

Изначально это был вовсе не св. Георгий. В описаниях русских монет (в частности, у Григория Котошихина в XVII веке) неизменно говорится, что это изображение государя. Образ этот назывался «ездец» и существовал как минимум в трех вариантах: с саблей или мечом (ездец-мечник), с копьем или длинным жезлом (ездец-копейщик) и с соколом на плече (ездец-сокольник). Ездец-мечник, помимо прочего, почти неотличим от «погони» — литовского герба с всадником, размахивающим мечом над головой. Ездец-копейщик бывает и со змеей, и без — очевидно, иконография «чуда Георгия о змие» влияла на образ, но именно что влияла, а не подменяла собою.

Самый ранний сохранившийся московский ездец на монетах — сокольник. Копейщик появляется во время междоусобицы князей Василия Васильевича и Юрия Дмитриевича (1425–1453) и обычно ассоциируется с последним: Георгий Победоносец был его патрональным святым (Юрий и Егор, кто не знал, это русификации греческого имени Георгий). Но это, видимо, ошибочная интерпретация, а с именами — просто совпадение. Вообще, на монетах, в отличие от печатей, княжеских патрональных святых не чеканили. Василия Васильевича, например, символизировал Самсон, разрывающий пасть льву. Юрий Дмитриевич не дожил до конца междоусобицы, а его дети борьбу проиграли. Потомство же Василия Васильевича преспокойно чеканило монеты с ездцом-копейщиком, что было бы странно, если бы он ассоциировался с врагом их линии.

По предположению А. Л. Юрганова, ездец-копейщик — это символическое изображение великого князя / царя в ипостаси «последнего государя» — православного правителя, которому суждено победить неверных и вручить земную власть Христу в Его второе пришествие. А Георгием Победоносцем его «назначил» только Петр I в начале XVIII века, когда определял городам гербы.

Подробности и картинки воспоследуют при первой технической возможности.


Это прориси самых ранних известных нам московских монет. Они были серебряными и весили около 1 грамма. Любопытно, что известные нам письменные источники не сохранили сведений о начале их чеканки. Похоже, летописцы не придавали большого значения тому факту, что Московское княжество обзавелось собственными деньгами.

Тем не менее, датировать эти монеты не очень сложно — промежуток с осени 1381 до весны 1382 года.

Тут понадобится несколько разных контекстов.

1. До этого собственных денег на Руси практически не чеканили. Известны считанные монеты Владимира Святого, Ярослава Мудрого и Олега Тмутараканского (конец X – XII век), но тиражи были мизерными, в обращении их не было. Их чеканили не для обращения, а для престижа. Обращались привозные монеты (арабские дирхемы, европейские денарии), серебряные слитки, товарные деньги (прежде всего меха), возможно, какие-то суррогаты. В первые годы после Куликовской битвы (1380) чеканка началась почти одновременно во многих княжествах Северо-Восточной Руси.

2. Богатая древнерусская денежная терминология (гривна, куна, резана, векша, ногата, мордка) в XIV веке была по большей части забыта. «Рубль» впервые встречается в новгородской берестяной грамоте № 65 (http://gramoty.ru/birchbark/document/show/novgorod/65/), датируемой рубежом XIII – XIV веков. Чуть позже появляется «алтын» — очевидно, татарского происхождения (алты «шесть»). Первая дошедшая до нас письменная фиксация слова «деньги» — договор Дмитрия Донского с Олегом Рязанским 1381 года. И это слово тоже заимствовано у татар: «данг» — название мелкой ордынской серебряной монеты, появившейся в конце XIII века (варианты в разных тюркских языках: даньга, таньга, тенге). Из древнерусской терминологии сохранилась только «гривна», да и то в новом значении — не меры веса серебра, а счетной единицы в 20 денег.

3. В Орде, как и во всей Монгольской империи, не было единой валюты: древние центры вроде Волжской Булгарии и Крыма продолжали чеканить собственные монеты. Монгольские ханы лишь требовали, чтобы на одной стороне монеты помещали их владельческие знаки: сначала тамгу (нечто вроде родового герба), потом, после принятия ислама при хане Узбеке в том же XIV веке, ханское имя по-арабски. Когда кто-то отказывался поместить на свои монеты владельческий знак хана — это была претензия на независимость: именно так, например, Менгу-Тимур в 1266 году провозгласил независимость Орды от великого хана Хубилая.

4. Куликовская битва не была битвой за независимость Руси от Орды. Ордынские ханы на Руси назывались царями: они были верховными арбитрами и распорядителями владельческих прав князей. Эту систему все признавали законной, никто, и в том числе Дмитрий Донской, против нее не восставал. Проблема была в том, что с 1359 по 1380 годы в Орде шла междоусобица — «замятня великая», узурпаторы сменяли друг друга на ханском престоле, законного царя не было. Противником Дмитрия Донского на Куликовом поле был Мамай — «делатель царей», не имевший собственных прав на престол и правивший Ордой через марионеточных ханов. Вскоре после поражения в Куликовской битве Мамай проиграл Тохтамышу, который был чингизидом и которого русские князья, включая Дмитрия, с готовностью признали законным царем. «Замятня» закончилась, всё вернулось в норму.

Согласно летописному известию, в августе 1381 года московские послы вернулись от Тохтамыша «с великим пожалованием». Что это было за пожалование, не уточняется, но о некоторых пунктах можно догадаться. Во-первых, Тохтамыш признал великое княжение Владимирское, а с ним и старшинство над всеми князьями Северо-Восточной Руси, наследственным достоянием Дмитрия — и тот в своем завещании 1389 года впервые передал его по наследству сыну. А во-вторых, Тохтамыш даровал Дмитрию и другим русским князьям право чеканить собственную монету. На одной стороне чеканилось имя князя, а на другой, как и положено, владельческий знак Тохтамыша — его имя по-арабски.

Это было начало истории денежной системы, которая, через множество итераций, дожила до наших дней.




В редакцию «Пиастров» поступило несколько призывов возродить канал. Ну что ж…

Названия современных узбекской и киргизской валют — соответственно «сум» и «сом» — происходят вы никогда не догадаетесь из какого языка. Из итальянского.

Sommo (родственно «сумме») — это итальянское название слитка серебра весом чуть больше 200 граммов, который в Старом свете XIII – XV веков использовался в качестве крупной денежной единицы. Ими оперировали, в частности, купцы Кафы — генуэзской колонии в Крыму (нынешняя Феодосия). В Кафе заканчивался длинный сухопутный торговый маршрут, идущий из Китая через Среднюю Азию и Великую степь, огибая Каспий с севера и пересекая всю территорию Золотой орды. В Кафе генуэзцы грузили восточные товары на корабли и везли их морем в Константинополь и в Италию. В обратном же направлении текло европейское серебро в виде соммо. По-старотатарски они назывались «саум».

Волга и Дон связывали Орду и Кафу с русскими землями. Здесь соммо тоже был известен — это была одна из разновидностей гривны (серебряного слитка, используемого в качестве крупной денежной единицы). На рубеже XIII – XIV веков в русском языке появилось слово «рубль» — споры о его происхождении продолжаются, но более или менее все исследователи согласны, что первоначально это было название серебряного слитка весом чуть больше 200 граммов, т. е. соммо или его аналога.

Во многих языках рубль так с тех пор и называется «сум / сом», причем не только в тюркских (татарский, узбекский, киргизский), но и в испытавших тюркское влияние (например, в чеченском). Советский рубль официально назывался «сум / сом» в Казахской, Киргизской, Узбекской и Таджикской ССР. После обретения независимости Киргизия и Узбекистан сохранили это название, Казахстан предпочел «тенге», а Таджикистан — сомони (в честь эмира IX века Исмаила Самани).


Редакция «Пиастров» перешла в режим «месяц до предзащиты», не закончив цикл про моральную экономию краудфандинга. Еще закончит. А пока — памяти великого и ужасного Иммануила Валлерстайна. https://nplus1.ru/material/2019/09/04/wallerstein-rip


МОРАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ КРАУДФАНДИНГА. Часть 3

Часть 1: https://t.me/piastras/144
Часть 2: https://t.me/piastras/145

После прошлого поста в редакцию «Пиастров» поступил резонный вопрос: а что плохого в милостыне? Спешим ответить: ничего, разумеется.

Милостыня устанавливает неравноправные отношения по взаимному согласию. Просить милостыни значит признать свое приниженное положение. И именно поэтому для многих это неприемлемо.

Редакции «Пиастров» сообщили, что существуют онлайн-сообщества, в которых люди жалуются друг другу на психологические сложности и скидываются в общий котел, из которого потом любой участник сообщества может получить деньги на психотерапевта. Как говорят в интернете, миллениалы изобрели артель.

…Рубеж 1820-х – 1830-х годов, Читинский острог и Петровский завод, Забайкалье. Ссыльные декабристы «хранят гордое терпенье». Отпрыски богатых семейств вроде Муравьевых получают от родных содержание, позволяющее жить более или менее сносно. Но есть еще, например, обедневшие Бестужевы, которые обречены на самое жалкое существование. Товарищи, конечно, готовы им помочь. Но чтоб Николай Бестужев, столбовой дворянин и капитан-лейтенант Российского Императорского флота, принимал милостыню?!?

Многие декабристы были боевыми офицерами и знали армейский быт. Знали, в частности, что в хозяйственном смысле армия делится не на роты и полки, а на артели. Это были солдатские объединения (по идее, добровольные, но вне артели солдату было крайне сложно существовать), в которые каждый член вносил часть своего жалованья и которые потом оптом закупали на всех продукты и прочее необходимое. Артелями же солдаты, находясь на постое, подряжались на работы. Артели же урегулировали конфликты в солдатской среде.

Аналогичным образом были устроены и артели каторжников, с которыми декабристам тоже довелось близко познакомиться. Это было простонародное изобретение: люди, по разным причинам вырванные из привычной общинной среды с ее взаимовыручкой и круговой порукой, воспроизводили ее.

Ранние декабристские организации, еще в Петербурге сразу после Наполеоновских войн, тоже назывались артелями (например, «Священная артель» братьев Муравьевых), но это были, по сути, руссоистские кружки 20-летних юношей из хороших семей, в них было много романтизма и почти вовсе не было сугубого практицизма настоящей артели.

«Во глубине сибирских руд» декабристы организовали уже настоящую артель. Впрочем, не без просветительско-романтических наворотов: у нее был письменный устав, написанный, видимо, в основном Иваном Пущиным (пушкинский «мой первый друг, мой друг бесценный»), бывшим членом «Священной артели». Бестужеву не приходилось принимать милостыню от Муравьевых — он получал всё необходимое из фондов артели, с которой делил и ее труды. Нуждающимся давали и денежные пособия, например, на образование детей.

Декабристы организовали собственное хозяйство: огороды, мастерские, — а также «Каторжную академию», в которой и читали лекции по истории, философии, физике и экономике, и обучали друг друга разным ремеслам. Например, Бестужев преподавал историю русского флота (до восстания он был его официальным историографом), а также токарное и слесарное дело. «Студентами» «академии» были не только сами декабристы, но и другие ссыльные, и даже надзиратели.

На артельных принципах в 1860-е годы был во многом основан и Литературный фонд («Общество для пособия нуждающимся литераторам и ученым» — там и Дружинин, и Салтыков-Щедрин, и Тургенев), хотя он, конечно, больше ориентировался на аналогичную британскую организацию. А вот товарищество художников-передвижников — это артель почти в чистом виде.

Производственная и потребительская кооперация, к каковой относятся и русские артели во всем их многообразии, в идеале, совмещает принцип «кто не работает, тот не ест» с принципом «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Онлайн-сообщества, с которых мы начинали, — это такая киберкооперация; если не киберкоммунизм, то киберсоциализм. Прям очень любопытно, как он незаметно проникает в нашу жизнь.

(Продолжение следует.)


МОРАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ КРАУДФАНДИНГА. Часть 2

Часть 1: https://t.me/piastras/144

Представьте себе: у человека какие-то сложности с душевным равновесием, и он просит в соцсетях скинуться ему на психотерапевта. Или человек снял квартиру — и вдруг потерял работу и он просит скинуться на оплату аренды.

Не знаю как вы, а я, извините за выражение, испытываю дискомфорт, когда встречаю подобные просьбы (а я их иногда встречаю — и вы, наверняка, тоже). Даже если я лично знаю просящего и уверен в его добросовестности и в том, что ему действительно надо.

Но вот парадокс: если какая-то организация призывает жертвовать деньги на помощь людям, которые не могут себе позволить психотерапевта или жилье, никакого дискомфорта я не испытываю. Хотя вроде бы денег просят на то же самое, только через посредника.

Можно, конечно, объяснить это тем, что институциональная благотворительность эффективнее и надежнее. Но это рациональное соображение, а оный дискомфорт — нерациональный.

Моя гипотеза состоит в том, что я готов жертвовать деньги не на пользу ближним как таковую, а на труд. Благотворители отыскивают тех, кому нужна помощь, отыскивают тех, кто может эту помощь оказать, выстраивают и поддерживают инфраструктуру — трудятся. И именно результаты этого труда — инфраструктура, отлаженность процедур, накопленная репутация и т. д. — делают институциональную благотворительность более эффективной и надежной.

Маркс писал, что деньги — это овеществленный труд (Капитал, т. 1, отд. 6, гл. 17). Он, конечно, имел в виду трудовую теорию стоимости, которой научился от политэкономов-классиков (прежде всего Адама Смита). Базовая идея довольно простая: истинным мерилом всякой стоимости является труд. Стейк, который вы съедаете за обедом в ресторане, заключает в себе как минимум труд повара и фермера, а также издержки на транспортировку и, например, бухгалтерское обслуживание фермы и ресторана. Причем считается не только тот труд, который все эти люди потратили непосредственно на ваш кусок мяса, но и тот, который пошел на освоение соответствующих профессий. Соответственно, цена стейка — это совокупная цена всего труда в цепочке поставок.

Деньги и во время Смита, и во времена Маркса — это монеты или бумажки, которые обеспечены монетами и/или слитками. Монета или слиток — тоже результат труда: добыча руды, выплавка, чеканка, транспортировка… Общее количество труда, заключенное в одной монете, принимается за условную единицу — и получаются деньги, в которых и оценивается весь остальной труд.

Эта теория, более или менее общепризнанная во времена Маркса, ныне почти столь же общепризнанно считается опровергнутой. Она неважно описывает реальный мир: разница в ценах на мясо в хорошем ресторане и в фастфуде, очевидно, не может быть объяснена разницей в количестве труда. Если человек согласился заплатить 2000 рублей за стейк — значит, удовольствие, которое он от него намерен получить, он ценит выше, чем обладание 2000 рублей. Если же 2000 рублей ему дороже — он пойдет туда, где мясо дешевле. Это вроде бы нехитрое соображение — субъективная теория стоимости — породило в 1870-е годы так называемую маржиналистскую революцию в экономической науке, плоды которой мы с тех пор и пожинаем.

Но Смит, не устаю повторять я, был не экономистом, а моральным философом. И человеком Просвещения. Трудовая теория стоимости — это его попытка рассудочно формализовать очень глубокую интуицию, которая откуда-то есть у всех нас и которая наиболее емко выражена евангельской максимой «кто не работает, тот пусть и не ест» (2Фес. 3:10).

Вот поэтому нет сомнений в моральном праве человека или организации просить о пожертвованиях, если он обещает потрудиться: помогать тем, кто не может самостоятельно справиться с психологическими сложностями, давать приют бездомным и пищу голодным, молиться за всех нас или, скажем, куда-нибудь баллотироваться, чтобы защищать интересы избирателей. А когда денег просят просто так, «потому что я классный», — это, как ни крути, милостыня.

(Продолжение следует.)


МОРАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ КРАУДФАНДИНГА. Часть 1

Некая организация лечит больных, кормит голодных, укрывает бездомных, заступается за слабых, просвещает необразованных, разоблачает жуликоватых и вороватых. И она просит людей жертвовать деньги, чтобы продол-жать это делать. Это, наверное, самый древний и самый понятный вид краудфандинга.

Власть имущие требуют с это организации денег, грозя в противном случае ее закрыть. Это может иметь форму штрафа или другого обязательного платежа по какому-то более или менее выдуманному поводу. У организации нужных денег нет, и она снова обращается к своим жертвователям.

Думаете, это я про New Times (https://newtimes.ru/help/), или про «Трансперенси» (https://transparency.org.ru/projects/korotkie/limon-pravdy-sobran-transperensi-prodolzhit-rabotat-v-rossii.html), или про Фонд Рылькова (https://takiedela.ru/news/2019/01/03/fond-rylkova-800/)? Вовсе нет, я про православную церковь в Польско-Литовском государстве в XV – XVI веках. Не имея покровительства государства, как это было в Москве, она должна была выживать своими силами. Право поставления епископов, архимандритов и т. д. приходилось де-факто покупать у светских властей, обычно католических. Белоруссию и Украину охватила сеть православных братств, которые занимались краудфандингом на содержание церквей и покупку иерейских должностей (см., напр., Карташев «Очерки по истории Русской церкви», т. 1, https://predanie.ru/book/69772-ocherki-po-istorii-russkoy-cerkvi-1/).

Проблема «церковного краудфандинга» (да простится нам это выражение) очень старая. В XIV веке католическую церковь сотрясал «спор о бедности»: богословы нищенствующих орденов (прежде всего францисканцев) настаивали, что церковь не должна иметь собственности и должна существовать только на пожертвования, т. е., по-современному выражаясь, за счет краудфандинга (см. и слушай https://historyofphilosophy.net/poverty). Чуть позже аналогичный спор случился в православной церкви. На Руси в XV – XVI веках он приобрел форму спора иосифлян и нестяжателей.

В предельно огрубленном виде спор заключался в следующем. Иосифляне (последователи преп. Иосифа Волоцкого, https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%BE%D1%81%D0%B8%D1%84_%D0%92%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D1%86%D0%BA%D0%B8%D0%B9) считали, что церковь, чтобы хорошо исполнять свою основную функцию — духовное попечение о пастве — должна быть сильной и богатой. Поэтому она должна иметь собственные доходы и самостоятельно ими распоряжаться. Не-стяжатели (последователи преп. Нила Сорского, https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%B8%D0%BB_%D0%A1%D0%BE%D1%80%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9) настаивали на отречении церкви от мирских забот, по евангельскому завету «не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды» (Мф. 6:25). Иосифлянская церковь — это мощная организация, занятая социальным служением, а нестяжательная — прибежище для индивидуального спасения, питающееся собственными труда-ми и милостыней (то бишь, снова извините, краудфандингом). И Иосиф, и Нил канонизированы Русской церковью, но восторжествовала иосифлянская доктрина (см. прот. Георгий Флоровский «Пути русского богословия», гл. 1-2, http://www.rusinst.ru/docs/books/G.V_Florovskyi-Puti_russkogo_bogosloviya.pdf).

Для воцерковленного сознания душепопечение и молитва — это важный труд. Тот, кто молится «за всех нас», приносит всем нам не меньшую (а может, и бОльшую) пользу, чем тот, кто лечит, кормит, просвещает и т. п. Со светской точки зрения, могут быть вопросы к праву церкви на собственность и пошлины, но ее право (в том числе моральное) принимать пожертвования и просить о них неоспоримо. Хорошо, когда пожертвования идут на содержание церковных тружеников и молитвенников. Хуже, когда они идут на откуп от облеченных властью рэкетиров, но это вынужденная плата за то, чтобы церковь продолжала делать свое важное дело (экстраполируйте на другие организации сами).

Впрочем, сдается мне, дело тут не совсем в важности дела и пользе.

(Продолжение следует)


Редакция «Пиастров» в студенческие годы не была чужда политического активизма. Редакция восхищается и гордится новым поколением. Свободу Егору Жукову и всем политическим заключенным! http://doxajournal.ru/uni/egorzhukov


ЧТО ВООБЩЕ ТАКОЕ ДЕНЬГИ (окончание)

В «Курсе общей лингвистике» Фердинанда де Соссюра (основополагающей работе по семиотике и структурной лингвистике) читаем:

«[Д]ля того чтобы было возможно говорить о ценности [valeur, также «значение»], необходимо:
1) наличие какой-либо непохожей вещи, которую можно обменивать на то, ценность чего подлежит определению;
2) наличие каких-то сходных вещей, которые можно сравнивать с тем, о ценности чего идет речь.

[…] Так, для того чтобы определить, какова ценность монеты в 5 франков, нужно знать: 1) что ее можно обменять на определенное количество чего-то другого, например хлеба, и 2) что ее можно сравнить с подобной ей монетой той же системы, например с монетой в один франк, или же с монетой другой системы, например с фунтом стерлингов и т. д. Подобным образом и слову может быть поставлено в соответствие нечто не похожее на него, например понятие, а с другой стороны, оно
может быть сопоставлено с чем-то ему однородным, а именно с другими словами».

Соссюр далее подчеркивает, что значение слова не зависит от звука — материала, из которого слово «сделано», — а только от конвенции: люди каким-то образом условились, что то или иное сочетание звуков будет обозначать тот или иной предмет или какую-то абстракцию. С деньгами та же история: признание ценности серебра, товарной или кредитной обеспеченности — это тоже, в конечном итоге, конвенция. Эти идеи восходят, вы будете смеяться, к Платону (прежде всего «Кратил», https://nsu.ru/classics/bibliotheca/plato01/krati.htm).

Эта метафора позволяет ухватить функцию денег как универсального эквивалента — средства сравнения и, тем самым, обмена. Как замечал Аристотель, у денег есть еще функция накопления: их можно накапливать как «залог обмена в будущем» («Никомахова этика», см. https://t.me/piastras/140). Язык и речь таким свойством не обладают.

Тем не менее, интерпретация денег как элемента второй сигнальной системы (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D0%B8%D0%B3%D0%BD%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B5%D0%BC%D0%B0) чрезвычайно плодотворна. Она до известной степени обессмысливает сам вопрос о происхождении денег. Общество стало обществом в тот момент, когда появился универсальный эквивалент, подобно тому как человек стал человеком в тот момент, когда обрел дар речи. То, что было раньше, может составлять предмет естественных наук, наряду с социальным поведением овец, муравьев или китов, а скорее даже спекулятивной философии, потому что эмпирические данные крайне скудны и смутны. Для гуманитарных и общественных наук язык и деньги — это данности.

Тут возникает целый ворох вопросов: только ли люди обладают второй сигнальной системой? если да, то имеют ли другие виды потенциал обзавестись ею? иными словами, наша речь — это нечто, по природе родственное песням китов или чириканью воробьев, просто более развитое, или же нечто принципиально иное, уникальное, как учит нас Ноам Хомски (см. https://vk.com/doc4605748_439570969)? Но это уже вопросы не к историкам и не к экономистам.

См. также:
Поршнев Б. Ф. «О начале человеческой истории», http://psylib.org.ua/books/porsh01/index.htm
Салинз М. «Экономика каменного века» http://anthro-economicus.narod.ru/files/Sahlins_Stone_age_economics.pdf

Показано 20 последних публикаций.

1 015

подписчиков
Статистика канала