Страхи мужика

@waitmanfear Нравится 1
Это ваш канал? Подтвердите владение для дополнительных возможностей

Здесь будут терять и находить буквы. Былое и фантастическое, лоскуты романа и честные рассказы. Всякое, что со мной случалось и мерещилось. Юрген Некрасов
Изволите написать взад:
@Buhrun_bot
Гео и язык канала
Россия, Русский
Категория
Блоги


Гео канала
Россия
Язык канала
Русский
Категория
Блоги
Добавлен в индекс
29.09.2017 04:01
реклама
Продажа рекламы на полном автопилоте!
TAGIO профессиональная рекламная платформа для админов
Монетизация в Telegram 2021?
TAGIO.PRO это сделал еще в 2020! Присоединяйся!
Админ канала? Добро пожаловать!
TAGIO - Самый желанный инструмент 2021 года стартовал!
367
подписчиков
~346
охват 1 публикации
~484
дневной охват
~2
постов / день
94.3%
ERR %
2.52
индекс цитирования
Репосты и упоминания канала
65 упоминаний канала
2 упоминаний публикаций
33 репостов
Дорога домой
pogremushka.
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Yashernet
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Валя и...
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Сердце тьмы
Книжное притяжение
Мелкий бес
Книжное притяжение
Книжное притяжение
Книжное притяжение
О чём думает Совесть
Writer's Digest
Каналы, которые цитирует @waitmanfear
На словах
Musica36
Фёдор, Бонд и Чук
Валя и...
Ролевой Горн
The Brain 🧠
Республика Фиуме
Motion design
The Brain 🧠
Ремизорро
Yashernet
Cinemasha
Сердце тьмы
Yashernet
Книгиня про книги
Rootea
Фантастика
the TXT
ЛЮТЫЙ ЛИНГВИСТ
Двач
Хемингуэй позвонит
the TXT
speculative_fiction
Мир фантастики
Словарный запал
Словарный запал
Троеточие
Крупа СПб
Последние публикации
Удалённые
С упоминаниями
Репосты
Линор Горалик дописала третью часть «Венисаны» (это крутая и темная сказка, с большим удовольствием прочел первую часть, она выходила в бумаге с иллюстрациями Даны Сидерос — очень классный получился артефакт).

В ночи, перечитывая первую эту часть, я написал ответ, Максим Тихомиров очень верно назвал этот жанр «шепталочкой»:

Девочка-девочка, — говорит женщина из теней, ее прическа соткана из тончайших историй, они шуршат, бумажные, они поют, печальные, они ненадежны, но нежны, — девочка-девочка, — говорит писательница, которая пишет сквозь слезы, — я не могу тебя утешить, не умею, — умолкает писательница и думает про себя: черт, какая же я дура, зачем я все это затеяла, девочки из сказок не оживают, дура, дура, сижу тут, выключила свет, закуталась в штору, к чему было брать эти шторы, никогда не хотела их вешать, и почему я описываю себя, как какую-то ведьму, вовсе я не ведьма, и тут же поправляет себя — но хотела бы, ведьмы, если не счастливы, то сильны, а ты — птичья кость, у тебя одни манеры, ты — поза, а не причина, ради тебя никто на Трою не двинется, а вот и нет! — кричит писательница и комкает бумагу, — двинется, двинется! — и вспоминает, когда последний раз мужчина обжигал ее взглядом, но это так больно, так несвоевременно, что она продолжает звать, выкрикивает, — девочка-девочка, чего же ты молчишь? разве не видишь, как нужна мне, — и сглатывает, да кто тебе нужна: дочь, сплетница, спутница, спутанница, мать — ну, нет, забудь, отчеркни возраст, который никак не должен явиться на зов, — девочка-девочка, что у тебя болит? — у меня вот корни проблем не запломбированы, и нога на погоду ноет, прежде все думала: как это — на погоду, а эта дрянь просто выбирает день и говорит: погода — дерьмо, ползи, точно древний зверь, ищи угол, задергивай шторы, вой в подушку, это же мигрень, какая к черту нога, — нога! нога! — все лучше, чем правда, женщина из теней замолкает, качает головой-башней, слышит, как пересыпаются из угла в угол шпильки и истории, как бродит по тёмным комнатам девочка, стирает с зеркал пыль и помаду, чертит на ощупь стрелки, не промахивается и приговаривает, — девочка-девочка, я прибралась в твоей голове, — и ладонь женщины распускает пальцы, сила есть, а желание драть ногтями столешницу пропало, — девочка-девочка, — продолжает бродить по лестницам и чердакам, холодным кухням и танцевальным залам, поправляет портреты, сжигает невскрытые письма, — я была на твое могиле, там чисто и приятно пахнет, — женщина запускает руки в волосы, снимает парик, снимает лишнее, снимает страх, но не усталость и улыбается уголком рта: ну, не сломалась же, не исчезла, — девочка-девочка, — вторят они друг другу, пока шепотом, но все больше в унисон, — иди-ка спать, утро никогда не было ни мудрее, ни проще, но там кофе, кот, там зеркало честней, там целый день, чтобы все придумать иначе.
Читать полностью
Репост из: На словах
"- ...Майстер фонарщик?.. – неуверенно спрашивает Агата, - но тень вдруг становится гуще, и Агата понимает, что кто-то очень большой стоит у нее за спиною. Это мужчина в перьевой шубе, тот самый, который смотрел на Агату через проспект, - и женщина рядом с ним. Шубы у них очень грязные, и руки тоже, у женщины во рту не хватает нескольких зубов, а у мужчина выглядит так, словно не умывался по меньшей мере месяц, - но вот удивительное дело: Агате почему-то ужасно хочется, чтобы они никуда не уходили. Женщина внимательно заглядывает Агате в глаза – и вдруг словно бы становится чуть выше ростом, и Агата готова покляться, что с зубами у нее теперь все в порядке, хотя вокруг женщины словно бы возникает золотистая дымка, и Агате становится не очень хорошо видно, что происходит.
- Ты такая хорошая девочка, - ласково говорит мужчина, который, наоборот, всмотревшись в Агату, явно стал ниже и худее, волосы у него теперь короткие и чистые, - по крайней мере, так Агате кажется в дымке, - и он ужасно напоминает кого-то Агате, - кого-то такого любимого, такого нужного, такого…
- Ты такая замечательная девочка, Амелия… Алина?... Аманда?.. Ада?.. – повторяет-напевает женщина, держа Агату за локти и медленно поворачивая из стороны в сторону; волосы у женщины теперь заплетены в две косы, и золотистая пыль, вьющаяся в воздухе, пахнет невозможно знакомо, - немножко хлебом, немножко стиральным порошком, немножко цветами нелюбимника перед…
- Агата, - шепчет Агата, - я же Агата…
- Конечно, Агата, - ласково напевает мужчина, - мы так боялись, Агата, мы так тебя искали, мы так боялись, что ты потерялась, я так волновался, Агата, - и все это время женщина поворачивает Агату вправо, вправо, вправо, а мужчина ходит вокруг нее влево, влево, влево, и Агате начинает казаться, что мостовая под ней качается, качается, качается совсем как колыбель, колыбель, колыбель.
- Слава богу, что ты нашлась, Агата, - напевает женщина, - теперь мы идем домой, Агата, домой-домой, скорей домой, с мамой и папой, с мамой и папой…
Домой, домой, скорей домой… С мамой и папой, с мамми и паппи… Вдруг с Агатой что-то происходит: ее словно становится две, и эти две Агаты не могут понять друг друга. Одной Агате, первой Агате, так хорошо, так спокойно, и она так счастлива, и руки мамы и папы касаются ее шубки и куда-то осторожно ведут ее на слабеющих ногах, подталкивают в спину, вот-вот первая Агата заснет и ей приснится дом, о, она так хочет, чтобы ей приснился дом, она так соскучилась по дому, по своему довоенному, счастливому дому, пусть мама и папа отнесут ее туда, как хорошо, что мама и папа ее нашли… А другой Агате, второй Агате, очень, очень страшно, потому что она мучительно пытается что-то вспомнить, и главные слова – которые крутятся у нее в памяти – слова «мамми» и «паппи». «Мамми и паппи» - вот как называли себя эти разбойники, про них рассказывала Мелисса, что же рассказывала Мелисса? Что-то совсем ужасное, - они действовали парами, мужчина и женщина, и умели превращаться, превращаться… «Нет, нет, - сопротивляется первая Агата, - я хочу заснуть и попасть домой, домой, не мешай мне, не смей мне мешать!!» - но вторая Агата изо всех сил пытается остановиться, открыть глаза, хотя коленки у нее уже подгибаются, и мужчина, подхватив ее, взваливает себе на плечо, - «Нет, нет, - в ужасе думает вторая Агата, - мне нельзя спать, я должна, я обязана вспомнить! Это было после Великой Войны за Свободу, когда дети-сироты просили подаяния на улицах и так мечтали увидеть во сне дом, и маму, и папу, что не убегали от мамми и паппи, даже когда знали, что их родители на самом деле умерли, а потом этих детей продавали… Продавали… Господи, мне надо проснуться! Какой ужас, я должна проснуться! Проснись, проснись, проснись, ну же, давай, проснись!..»

Дописала и выложила третью "Венисану": "Тайные ходы Венисаны": http://linorgoralik.com/venisana3.html

Весь цикл о Венисане целиком - тут: http://linorgoralik.com/venisana0.html.
Линор Горалик // "Тайные ходы Венисаны"
- Пустите меня! Да пустите же! – кричит Агата, чуть не плача от боли в плече, но майстер Гобрих словно вовсе не слышит ее, - дверка распахивается, он проталкивает Агату внутрь, укладывает сонного, уже начавшего ворочаться мальчика на диван, а сам садится в широкое, низкое бархатное кресло и принимается рассматривать Агату, как если бы она была занятной зверушкой в Зверином Доме, куда папа часто водил маленькую Агату смотреть на редких синих габо, и на медведерров, и на крошечных ручных единорогов, жевавших мох в узких стеклянных клетках.
Читать полностью
В этом коротком фильме звучит сложновыразимая, но значимая струна, он приправлен древними специями, я чую безумие в послевкусии. Это фильм не о зубах. Он о Другой стороне. И еще здесь есть звук. Он хорош:

https://youtube.com/watch?v=a2wpvc96i24

#vishot #зрижри
Horror Short Film “Teeth” | ALTER
That which is neglected, is lost. "Teeth" by Daniel Gray & Tom Brown Subscribe to ALTER on YouTube: https://goo.gl/LnXRC3 #ALTER #horror #shortfilm More About Teeth: Things of worth are often neglected in favour of that which might be more immediately gratifying. Unfortunately, the things that are neglected are often lost forever, irreplaceable. This is the story of a man with a misguided and intense focus – one which started in his youth and carried on to old age. His life events are chronicled through the loss of his teeth – and how his obsessive efforts to amend what was damaged bring on yet further destruction About ALTER: The most provocative minds in horror bring you three new short films every week exploring the human condition through warped and uncanny perspectives. Be ready to leave the world you know behind and subscribe. Once you watch, you are forever ALTERed. Connect with the filmmaker: Website: https://danielbenjamingray.wordpress.com Website: www.tomcjbrown.com Follow Daniel Gray on…
- Про-жи-гу, — у самого уха Тимохи раздался шепот. Тимоха заорал, ударился головой о стену. Прямо над ним стояла баба Нина. Она держала в руках настенный календарь с Ким Ир Сеном. Вождь корейского народа показывал улыбчивым солдатам в зеленых советских касках, как стрелять из советского пулемета «Максим», ладонями изображал самолеты, глазами благословлял на труд и семейное счастье. Небо над корейцами было синее-синее, а кожа вождя — розовая как у пупсов с Липецкой фабрики игрушек.
Баба Нина выронила Ким Ир Сена в догорающий костер отрывного календаря. По Ким Ир Сену поползли черные пятна.
Из комнаты вышагнул дядя Гоша, он нес два настольных календаря-перевертыша, из карманов торчали вырванные из тетрадей и блокнотов листы с днями и неделями.
- Про, — хором начали они с Толясом, который вцепился в ногу отца, и тот, подволакивая, тащил их обоих, — жи...
Тимоха вдохнул дым временных лет.
Он увидел в белых клубах обступившего его тумана, как маршируют шеренги, как несут они повинные флаги, как высится их гора перед Мавзолеем, и начинается скрипеть, расходится трещинами брусчатка на Красной площади, как падают внутрь стены Кремля, и рушится навзничь, разлетается на куски Родина.

Тимоха выдохнул дым, он выходил из него с едва заметным свистом, точно стал Тимоха чайником и вот теперь закипел. Трещали, догорая календари, стояли как корабли на приколе, медленно колыхались в прибое Толяс, баба Нина и дядя Гоша. Рвала ногу боль перелома. Но Тимоха знал, как все исправить.

Он распрямил руки в локтях и принял на плечи всю тяжесть, которая искала, на кого бы напрыгнуть. Дом грохнул, с сухим треском автоматной очереди лопнули перекрытия, завыли, отрываясь, трубы, батареи пели оркестром, за ними никто не услышал, как визжит газ, а ему отвечает кипяток из батарей.

Тимоха пожал плечами, точно недоумевал.
Дом поднялся в воздух.
Взлетел, отдирая от асфальта пожарную лестницу.
Тимоха прикрыл глаза рукой.
- Прячьтесь, — предупредил он, но слишком поздно.
Вспышка стерла весь белый свет.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #retrosovietwave
Читать полностью
Прожига

«Сошедши со своих челноков, укрепив позиции и выслав дозоры, гвардейцы пустили в баллоны с дыхательной смесью флюид-шампанское. Между квадратами их порядков ходил штабс-капеллан в белоснежном облачении, красные буквы стерлись на его гермошлеме, лицо было отлито из лучшей бронзы и пылало благородством и рвением.
«Штурмовики! — зычно призвал к вниманию штабс-капеллан, — Эта новая земля не останется без присмотра, ныне над нею взошло солнце Истины. Начинайте прожигу!»
Гвардейцы принялись вываливать из вакуум рюкзаков кипы бумаги.
Вспыхнули сотни магниевых факелов, зашипели, корчась страницы. Тонкими, яростными жгутами восстало пламя, оно поднималось выше и выше, оно терзало самое атмосферу, раздирая чужое фиолетовое небо рукотворными смерчами. Воздух выл и стонал.
На этот стон из-за холмов явились они. Хозяева местных земель».

- Классно, — сказал Тимоха, занимая паузу. Толяс молчал, и Тимоха продолжил, — Ну, кто они? Чего молчишь?
Толяс повернул к нему лицо, не плавно, а какими-то рывками, точно в шее работал зубчатый механизм, и шестеренки крутили голову.
- Про-жи-гу, — заводным голосом повторил Толяс. Тимоха подскочил и бросился вон из комнаты, в коридоре поскользнулся на круглом коврике, плетеном из лоскутов, и с грохотом влетел в трюмо, с него на Тимоху посыпались деревянные бочонки от лото с красными цифрами, катушки с нитками, шахматные фигуры, пузырьки, один разлетелся об пол, и коридор заволокло резкой аптечной вонью. Тимоха подскочил, и тут же рухнул как подкошенный — не держала правая нога.
- Про, — сказал дальний конец коридора, — жи-гу!
Там стояла баба Нина, держалась за стену, шаркала елва-едва, сдвигаясь за раз на пару сантиметров. Но шла! Сама!
Тимоха завыл, слыша, как лопаются пузырьки в венах, кровь хлынула из носа. Сломанная в ноге кость щелкнула сама собой, точно проверяла — точно хрусть! Тимоха заорал от боли, но еще сильнее — от страха. Сколько помнил Толяса, а они вместе с яслей, одиннадцать лет, лежала баба Нина сморщенной куклой в цветастом платке в крохотном, отгороженном от кухни двумя поддонами, закутке. И не шевелилась. Даже не моргала.
- Начинайте, — прошагал, высоко поднимая ноги, чеканя шаг, оттягивая носок в дырявом носке, батя Толяса — дядя Гоша. Он домаршировал до зала, строго развернулся через плечо, исчез в дверном проеме. Боль жевала Тимохину ногу, кровь ломала жилу на шее. И было жутко, аж челюсть сводило. Пока из комнаты не показался Толяс. Ужас вышиб Тимохе мозги, он вскрикнул и пополз прочь, видя одну только входную дверь. Ручку. Дотянуться! Дверь. Подъезд. Тимоха уставился на цепочку, на которую невесть кто закрыл дверь изнутри. Как высоко!
- День же, — рыдал Тимоха. — День!
- Про-жи, — Толяс полз по коридору, жужжа, жужжали зубы, по-особому пережевывая воздух. Толяс по очереди переставлял руки, тянул ставшее бессильным тело. Ноги струились следом, оставляя жидкий жирный след. — Гу!
Тимоха привстал на колене, вцепился в дверную ручку, повис на ней, заклиная туземных богов — африканская маска, что привез дядя Коля-вертолетчик — Тимоха вспомнил, какие у него были глаза, в мелкую точечку, дядя Коля застывал посреди фразы, иногда с рюмкой навесу, иногда с наколотым груздем, точки в глазах будто вспыхивали, сообщали ему внутренний приказ, и дядя Коля отмирал — африканская маска повисела над Тимохой, раскачиваясь, и вдруг грохнулась об пол. Тимоха тоже упал. Но Толяс полз мимо. Его целью был отрывной календарь. Маской его сбросило на пол. Календарь лежал на полу пухлым кубиком бумаги, ерошил страницы.
- Толь, — попробовал Тимоха, поджилки, он никогда не знал, где это, а оказалось — везде, поджилки тряслись и сдавались, — Толиии-ик!
Толяс вывернул карманы, услышал коробок спичек, тот вибрировал, точно в нем работал электрический моторчик, чиркнул спичкой, пламя ударило как газовый факел. У Толяса вспыхнула челка. Календарь завыл, опаленная птица, он крутился на полу, подбирая в спирали обугленные ломкие дни. Толяс выл ему в тон, стоял на коленях и бурил потолок криком. Затем поднялся и исчез в зале.
Тимоха видел, как, корчась, догорает календарь. Пламя сжигало его без остатка.
Читать полностью
В лучшем фильме про любовь и принятие ever — «Принцесса и воин» Том Тыквера есть песня Fly with me. В ней очень простыми словами декодирована вся история/идея (помню, меня когда-то это потрясло, вот так, просто?), но даже без фильма песня пробивает меня навылет.

https://m.youtube.com/watch?v=o0plLy7EfSM

#justsound
Fly with me
From "The Princess and the Warrior" OST #camarilla #olivia Lyrics: You say you're my hero You say you're my hope You say I'm your princess Your empress, your dope I say I am worried I say you might lie And if you don't trust me There's no where to fly Why don't you believe me Why don't you give up Why won't you relieve me Why don't you just stop I won't give you anger I won't give you fear I'll just think of somewhere Different from here Why don't you fly with me? Let me convince you Our lives are not lost Our souls are not corpses Just biting the dust I walk in the sunlight Your shadow resists My shape wants to follow And tries to kiss If I am your princess Then where is my crown? I should feel protected But I still feel alone I won't give you anger I won't give you fear I'll just think of somewhere Different from here Why don't you fly with me?
«Чего бы ты сильней напугался: излечимой, но стыдной болезни или в морду получить на улице, в кровищу так, с оттягом, без вариантов отбиться?»
«Дурацкий вопрос какой-то. А почему только два варианта?»
«Реализм, вернее, высокая реалистичность».
«Это ты книгу так свою продумываешь?»
«Я вот думаю, как интеллигенты переживали сифилис?»
«Выли, наверное, от беззубости».
«Нос же».
«Да не физически. Просто страшно и надо к врачу идти».
«Так и помирали?»
«Как пить дать».
«Вот эти ваши идиомы: пить дать, кому дать? Воды принести?»
«Сифилис на поздних стадиях был неизлечим».
«А морду могут разбить так, что лицевые кости сместятся. И потом, разве это хорошие темы для смоллтока?»
«Предлагай».
«Видел кино с Ди Каприо, где тот изображал духа?»
«Кого?»
«Духа предков».
«Это какое-то скрытое кино?»
«Ну».
«Не видел».
«А что знаешь про скрытое кино?»
«Что вы называете его пыльным».
«Однако. Тебе кто-то его показывал?»
«Только отрывки, скрины, кусок дубляжа».

Это было один раз, вот щас, с другой, да, ты уехала, а она прикатила, очень тонкая, лучше тебя? — глупо вас сравнивать, но я ходил на психотерапию, и он, ну, терапевт, велел фантазировать на тебя, поэтому, когда я пошел с нею, я пробовал, все время, честно слово, я натягивал твой образ на ее вытянутый — ноги метра по полтора, клянусь! — силуэт, но ты не садилась поверх, расползалась в труху, я вел ее домой, в подъезде не выдержал, ее зад так упруго и высоко колыхался, что я прильнул и сделал урд, тик-так, ответило ее сердце, мы вошли в резонанс, но не с ней, а с облезлым подъездом чертовой хрущевки, я стоял, прижавшись щекой к ее остановившейся ягодице, невероятное чувство единения мяса с мясом, куда большее, чем обычно, какой секс? — в сексе единоличие чувств узурпировано и проклято, а здесь — тьфу, тьфу, я смог очистить рукой рот от слов, оторвать голову, посмотреть независимым как наблюдатель на выборах взглядом, а потом даже смешать во рту слова и буквы, чтобы мешанина првчых совл раскрешпан мо мос, я должен взять из одиннадцати классов все самое ценное, мы зашли в квартиру, она немедленно обхватила мою ладонь бедрами, и я скорее услышал, чем что-то иное, как с нею началась агитация, усиленное вовлечение, я подался вперед, я поддался на взлет, и мы взмыли над полом, едва-едва, но тест Эйнштейна-Котку, который расценивает левитацию, как основание для остановки отношений и преследований, если между полом и обувью летуна проходит хотя бы ладонь, мы бы прошли.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #какэтосвязано
Читать полностью
«Сестры» — протеже великого Скриптонита (про себя я зову его Святым Духом в Троице рурэпа, где Отец — Окси, а Сын — Хаски). Все у «Сестер» круто, делают отличную поп-музыку, но этот конкретно клип заворожил меня своей эстетикой (где, как снято, как оттанцовано) и даже пара твистов в нем есть:

https://m.youtube.com/watch?v=5lAeMHfiHgc

#vishot #зрижри
Сёстры - Никаких стен
Премьера клипа! Сёстры – Никаких стен Listen on Apple Music: https://apple.co/3oAFs0V Spotify: https://spoti.fi/3mQeAsZ BOOM: https://vk.cc/aBcLJu Follow Sestry: https://www.instagram.com/sistersowl https://vk.com/sistersowl Маруся: https://www.instagram.com/murmarmu Настя: https://www.instagram.com/muravyovanastia Follow Musica36: https://instagram.com/musica.36 https://vk.com/musica36 https://facebook.com/musica36official https://t.me/musica36 Сотрудничество: deal@musica36.ru Концерты: booking@musica36.ru DIRECTED by Tanu Muino DOP Nikita Kuzmenko PRODUCED by Dima Malichev Make-up: Kristina Kuzikova Hair: Mara by Nikitochkin Gaffer: Rostislav Vasilyev VFX: Roman Onufriychuk Colorist: Joseph Bicknell Art department: Anna Bakhonko Drone: Ivan Likhuta Focus: Vladislav Dobrik 1st Camera mechanic: Aleksander Martyniuk Actress: Anastasiya Kharchenko Special thanks: PATRIOT Rental Санаторий Куяльник https://kuyalnik.com.ua Андрей Капонорд 2020
Обелиск лежит в грязи. Он завален строительными лесами.

В городе проводят Всемирную Выставку. К ней открыли второй порт, смотровую площадку на Башне, пустили три новых линии подвесного трамвая. Город полон музыки и огней. Префект торжествует, бюджет разбух от туристических франков. Обелиск выставлен в музее под открытым небом. Музей поделен на две половины: белую — здесь играют скрипки, громоздятся пирамиды с шампанским, выставлены работы лучших маринистов города, рядом с ними работают тысячи заводных устройств, которыми так славны местные инженеры, и черную — здесь низко гудят трубы и жутко вторит им контрабас, вырыты траншеи, как напоминание о войне, что обошла город стороной, бродят тени в лохмотьях с крысиными головами — вестники чумы, что не нашли город. И обелиск. Слой янтаря на нем едва ли толщиной в кожу. Ведьма скрючилась, точно постарела. Из груди торчит труба. Ее врезал художник. Префект вручил ему премию года — инсталляция «Канализация сердца».

Пффффффрууууууу! — чудом не зацепив трубы и шпили города, проходит самолет врага. Он похож на шершня с черными крыльями и желтым брюшком. Бррррррррам! — взлетает земля за чертой города. Комья бьют по окнам окраинных домов, но не могут пробить стекла. Бррррррррам! — раз за разом промахиваются бомбометчики и стрелки. Мимо. Мимо. Мимо! Неустанно звенит колокол в центральном соборе, взывая к милости Богорожденного, и тот слышит, отводит беду стороной. «Заряяяяяжаааай! — вопит капрал, из ушей его торчат комья ваты. В каждый пушечный ствол солдаты засыпают щепоть янтарной пыли. — Пли!» Ведьма коленями стоит на земле. Ноги ей недавно отпилили.

«Не простим! — скандирует толпа. Ее накручивает паренек в светлом шарфе до земли. Его глаза, усиленные очками в квадратной оправе, такие носят инженеры или журналисты, но мальчишка — историк. — Не простим!» У префекта восемь полисменов, в городе так редко происходит что-то дурное, что все восемь сейчас крепко растеряны. Они стоят цепью перед зданием запасников музея. «Мы — цивилизованные люди! Да — история! Но не так же! Не на костях! Мы должны уничтожить символ детоубийства! — кричит парнишка, его румянец — маки на снегу. — Уничтожить! Захоронить!» Толпа прорывается в музей, мальчишка ведет их по коридорам и лестницам. В подвале, в дальнем темном углу лежит тело, укрытое пыльной парусиной. Ведьма похожа на дерево, обугленное пожаром. Толпа молчит. У паренька выступает пот на лбу.

Пожилой мужчина втыкает лопату в землю.
Он часто останавливается, утирает пот обшлагом теплого пальто. Закуривает, стараясь не стряхивать пепел на могилу. Вновь берется за лопату. Суставы его хрустят. Мужчина копает медленно, тщательно сбивает налипшую глину со штыка. Наконец лопата утыкается в сверток.
Ее похоронили прямо в парусине.
Мужчина кряхтит, волоком вытаскивая тело из могилы.
Разворачивает ткань, долго смотрит на измученное, поломанное тело.
Прикуривает сигарету и вставляет трупу в рот.
Ждет.
Женщина делает глубокую затяжку и садится.
С тоской смотрит на обрубки ниже колена.
Мужчина пожимает плечами.
«Ну что, — говорит он, — один — один? Может, попробуем без смертей и воскрешений?»

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому
Читать полностью
Сегодня — все иначе, совсем другое.

Здесь и вовек стоять будет

Женщина приносит ребёнка в жертву.
Волна рокочет, отступает, не желает пачкать себя дыханием, подставляет камни.
Женщина ждет.
Женщина стоит на высокой скале.
Женщина ждет.
Наконец, она приходит. Черная, немая, безжалостная. Она несет свои десять футов стеной. За ней мрак. Женщина отпускает сверток, тот разворачивается в полете, и ребёнок, растопырив лапки, падает в самое чрево волны.
Она бежит, она сбегает, оставляя жертву на длинном языке песка. Камни тоже струсили.
Ребенок ползет. Инстинкт гонит его к берегу.
Женщина ждет.
Море, трусливое море, жмется поодаль, не решаясь выплеснуться на берег.
Ребенок ползет. Он издает громкие, бесстрашные звуки.
Женщина ждет.
Наконец, она приходит. Низкая, седая, шепелявая. Дряхлая волна едва накатывает на берег. За ней укор и витые кудри водорослей. Женщина разжимает кулак .
Старуха уносит ребенка на глубину. Клубится там. Проклинает.

Женщину заливают кипящей смолой.
Сосуд с нею ставят на центральной площади города.
В назидание! Казнь! Чудовище!
Она стоит, открыв рот, глаза ее закачены.
Лицо женщины избитой мукой.
На глыбе янтаря выбито: «Детоубийца».
Виноград, пшеница и оливки урождаются трижды в будущем году.
Ярмарка не знает воров и обвеса.

Зима наметает вокруг обелиска ведьмы высокие сугробы.
Город шумно празднует Богорождение.
Пьяница засыпает в сугробе у обелиска, мороз пожирает его пальцы и лицо, но наутро пьяница открывает глаза, как ни в чем ни бывало. Плюет ведьме в лицо, отирает свою опухшую харю и идет кутить дальше.
Город шумит, город празднует, в городе именины сотни новорожденных.

Чумой загнили города и дороги. Замотанные в тряпье кликуши бредут из города в город. Крысы текут вдоль дорог каплями смолы. Ворота в город открыты для всех, но чума обходит город стороной. Обелиск лежит на боку. Прознав о чуме, горожане повалили его, хотели вовсе спалит, но янтарь не дался огню.

Рыбаки возвращаются с долгого лова, сети их полны рыбы и крабов. Серые от усталости, бредут рыбаки домой, но какой бы крутой ни была их дорога, сколько бы сетей ни изорвали, ладоней ни смозолили, ритуал блюдут свято: от старого к малому подходят к ведру с дерьмом, зачерпывают полную горсть и размазывают по лицу той, что утопила дитя в море. Обелиск давно уже стоит за нужником у ворот. Выкрестили ему особое, поганое место.

Прямые как стрелы дороги летят во все стороны от города. Та, что к столице, вымощена плоским камнем, другие — выкатаны до блеска особыми телегами с широкими ободами. Звенит над городом стофутовая башня. К ней пристают цеппелины. Днем и ночью идет в городе торговля, днем и ночью исходит паром завод. Жители говорливы и румяны, пекут в городе лучший хлеб и льют лучшую сталь. Обелиск убран в заднюю часть складов, лицом он повернут к пустырю, в досках проверчены отверстия, чтобы любой мог плюнуть на ведьму, а то и помочиться на нее.

Поезд, разрывая гудками шелк степи, мчится по острой как бритва однорельсовой дороге. В вагоне-ресторане негромко звякают фужеры тонкого хрусталя. Юноша в жилете, прошитом серебром, угощает свою спутницу крабом, запеченным в зеленом сыре. «То рецепт моей матушки», — хвастает франт, беспрестанно щелкает крышкой часов и курит тонкие сигары. Спутница хохочет, зубы ее бесподобны, а талию можно обнять одной ладонью. Юноша упивается цветом глаз спутницы, ее губы манят обещанием поцелуев. Янтарные запонки франта исполнены из обломков какой-то городской диковины. Оскверненная святыня? Франту такое скучно. Они стоили две тысячи франков — вот что важно!

Женщины осадили здание магистрата.
«Префект отбыл с инспекцией на острова», — говорит помощник, глаз его дергается, префект заперся в кабинете, выставив перед дверью огромного полисмена. Женщины кричат, подводка на их глазах размазалась, женщины потрясают смятыми газетами. «Где она?! Где вы ее прячете?!» На первой полосе обелиск. Он изглодан, источен резцами и сверлами, от него откололи крупные куски. Женщина внутри все так же страдальчески морщит лоб, у нее открыт рот, это придает выражению лицу живость, но и делает его глупым.
Читать полностью
Оксимирон, что бы ни говорили, мощнейший. Вышел проект «Сохрани мою речь навсегда» (посвященный Мандельштаму), там немало интересного, но это просто женитьба колючей проволоки:

https://youtu.be/Re_o7H3bB4I

#justsound
Второй снаряд

Куранты начали бой, коротко треснуло, по экрану поползли помехи.
Отец звякнул бутылкой по фужеру, посмотрел недоуменно — что с тобой? — он бешено гордился твердостью руки и монолитностью хвата, горлышко звякнуло еще раз, отец взрыкнул, сжал бутылку так крепко, что предплечье вздулось. И тут рука пошла вразнос, повалила фужеры, влепила бутылкой по салатнице, да так, что хрусталь брызнул во все стороны. Отец как змеелов вцепился в горлышко, пытался прижать его к столу. Шампанское хлестало холодной и удивительно резкой струей.
«Ой. — мимо табурета села мама, — Наташа, Коленька».
Она вцепилась в скатерть и потащила ее на себя, отец бил бутылкой об стол, никак не мог расколошматить. «Сука, — шипел отец, глаза его закатились, губы обсидела мерзкая бурая пена, — сууууууукааааа!» — я так не боялся с детского сада.
Наташка сидела, не шевелилась, вдруг поднял руки к глазам, протерла их, начала крутить перед собой пальцами. «Не вижу, — совершенно спокойно сказала она, — ничего не вижу». «Это оно», — как я не разревелся? Мне было тринадцать, что я понимал?
«Вторая Вспышка», — Наташа поднялась, опираясь на стол, зашарила рукой вокруг, сто раз в кино такое видел, слепые щупают воздух.
«А я? — в горле запершило от обиды, — Ужасно несправедливо, — чуть не завопил я, — опять все вам?! Вы будете летать и управлять солнцем, а я снова мимо?!»
«Придурок! — Наташка продолжала говорить, не повышая голоса, мама каталась по полу, царапала лицо и горло ногтями, отец швырнул бутылку об стену, она не разбилась, откатилась к балкону, отец смотрел, как лопается кожа на его руках. Как же я им завидовал! — Придурок, — повторила Наташка, — она трогала воздух в мою сторону, я понял, что она меня ищет, я придвинулся, подобрался, Наташка взяла меня за затылок, с силой подтянула к себе и стала рассказывать, как параграф по истории читала:
«Я видела, что должна сделать».
«Это Вспышка?»
«Да, — Наташка смотрела на меня, не спуская взгляда мраморных, абсолютно запаянных глаз, — я знаю, что должна испортить. Сломать».
«Что?» — шепотом спросил я.
«ГЭС. И ты мне поможешь».

#писатьбольшенекому #retrosovietwave
Читать полностью
Непонятно, чем меня привлекают такие истории (я не был ни кем из героев), писать про такое я, наверное, не буду, а вот игру бы сделал непременно:

https://m.youtube.com/watch?v=HmfJqm9P7Ks

#vishot #dancetrance #зрижри
AL044 - KAS:ST - VTOPIA (Official video)
Directed by KAS:ST Listen to KAS:ST New Album A Magic World : https://lnk.to/AMAGICWORLD IG : https://www.instagram.com/kasst_live FB : https://www.facebook.com/kasstparis SC : https://soundcloud.com/kasstechno TW : https://twitter.com/kasstlive Starring Jerhemy Boyer and Clara Symchowicz Producer: Maxime Lirzin / Axel Lirzin Production manager: Maxime Lirzin Production assistant: Ambre Bouton Technical director / First assistant director: Axel Lirzin Location manager: Camille Andreys Assistant location manager: Michael Lacorre DOP: Elie Delpit First assistant caméra: Etienne Landrieux Steadicam: Quentin Rebuttini Gaffer: Clément Boyeldieu / Lucas Martins Drone operator: Gary Bialas Costume supervisor: Jeanne Lagauzere / Megan Reyns Make Up / Hair: Léa Fontaine Post production by KAS:ST and Les Fistons Huge thanks to our concurrents, friends, clients, cops, dancer, security, fireman and more: Marlo Perriet, Tiziano Foucault, Jules Combecau, Malik Tadj, Mélaine Baffier, Nina Zerrouki, Gauthier…
Есть всего три нерушимых правила.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #солдатынеудачи #retrosovietwave
Уговор

Среди правил бабы Нины есть всего три исключения, можно нарушать любые: приходить после полуночи, не мыть галоши, приводить тень, расплетать косы, рассыпать соль, но строго-настрого заказано: петь носом, писать букву Б и вспоминать про Наташку. Нет такого имени, нет такой буквы, нет таких звуков.

Баба Нина встает после одиннадцати, в кухне разгром, шторы провисли, будто паруса в штиль, висят неопрятными пузырями, баба Нина заходит в их логово, бродит меж штор, купает лицо в пыльном тюле, шипит на заплутавший ветер, тянет руку, всегда на ощупь, в поддавки не играет, находит стакан с ледяным молоком — чтоб зубы сводило, чтоб пить не могла без муки, без мычания — и потом уже отпускает баба Нина ноги, как есть садится на пол. Отпускает морок. И оказывается в крохотной своей кухне, в карликовой своей хрущевке. Мнет подол шторы, не запутаться в такой, не уйти в странствия меж рыболовных сетей, не щупать рукой отсветы жаркого морского солнца, не звать рыб, шлепая особым напевом по водной глади.

Баба Нина смотрит на отрывной календарь. Даже с пола она видит мельчайшие буквы, читает между строк. Календарь велит ей запечь селедку в олове. Баба Нина морщится. Соседи будут молотить в дверь, грозить участковым и прочими карами. Баба Нина ежится. Магазинная селедка в наплавленном из солдатиков олове. Ну и мерзость. Вонь, тошнота, безумие. Баба Нина слушает внутренний камертон, тот звучит хрипло, это усталость, не фальшь. Сегодня ее не заберут. Баба Нина боится попасть в дурдом. Кто будет вместо нее говорить с зеркалами? Кто расчешет бороду небу? Кто позовет пеликаньего царя на разговор?

Баба Нина ползет в сторону зала, ползет на заду, ползет назло всем препятствиям. Баба Нина сосредоточенно пыхтит, полз нелегко ей дается. Она цепляется за дверную ручку, опирается на левое колено, поднимается. В глазах темно. В глазах зима. Из хрупкого, миллионы тонн раскрошенного в пыль, стекла торчат обугленные стволы пушек.
«Найденкова! — орет незнакомый-знакомый Нине лейтенант, лицо его одним боком обуглено, другим — народный артист Зяков, — Найденкова, бинты!»
Нина видит свои руки, тоже черные на фоне бесконечного снега, удивительно сильные руки. Как они бинтуют лейтенанта, затыкая ему рот, успокаивая, укладывая на носилки, как эти руки тащат из снега, из мешанины сучьев, пушек, поваленных телеграфных столбов еще тела, хрупкие фарфоровые тела, руки срезают с них каменные гимнастерки, Нина поет, Нина повторяет один и тот же напев, Нина выводит рулады, Нина тянет его носом, потому что рот занят, рот откусывает нитку, рот утешает, рот велит заткнуться и слушать, рот рот рот. Нина не успевает ужаснуться, как вдруг вокруг уже опять темно, полог задернут, над головой огненный нимб — это лампа, ничего страшного, не бойся, но руки идут по линованной бумаге, руки беспощадны, остановись, нет! — руки несут окончательный, бесповоротный вердикт, нажим, левый наклон, неопрятная, обрюзгшая Б: уБит, уБит, уБит! И десятки имен ползут перед ней вереницей, хороня на бумаге смешливых мальчишек, которых она вынулась из-под бесчеловечного снега, выносила, но не вынесла.

Нина не выдерживает и, вцепившись в себя руками, выдирая из теплого свитера куски шерсти, начинает кричать: «Наташа! Наташа!» — и с облегчением, это сдача, позор, но так легко кричать, видя, что глупости, вот же она — в коляске, вот же ей — восемьдесят шесть, вот же — память ни к черту, сейчас отдохнет, сейчас отдохнет. И тут из спальни прибегает Наташка, от халата пахнет дымом — это скрут, сейчас-сейчас!
«Мама, — всплескивает руками Наташка, гремит металлом и стеклом, по-птичьи оглядываясь на бабу Нину, — как же вы из кровати? Ну что же это? А в кресло? Оно же высокое? Почему не позвали? А ну, упали бы?!»

Дрожащим шприцевым жалом Наташка набирает скрут, он желтый как виски, от него прояснятся до прозрачности виски, от него пройдет усталость, ноги, Боже мой, я побегу, ах! — игла находит вену, и Нина обнимает штору, прячет в ней лицо. Это прибой, шурх-шурх.
Это рокот мотора. Гидроплан.
Это Андрюшка прилетел за ней.
Ненадолго.
Баба Нина хочет спеть ему носом, но поспешно затыкает ноздри.
Читать полностью
За месяц "Масло черного тмина" выдало четыре клипа. Все попадают в меня как очередь в упор. Этот, помимо безупречного стиля, еще и работает с моим тотемом:
https://www.youtube.com/watch?v=kixadYGmpRI

#vishot
Как он мог забыть? Великий билет. Счастливый билет. Родина дарит такой раз в жизни — на самый светлый момент, самую важную дату.

Гриша несет Нину вверх по мраморной лестнице, она огромная, величавая, светлая, навстречу им спускается другая пара, их лица полны света. Гриша подмигивает жениху — уже мужу! — и тот кивает ему, светящийся как советский космический ангел.

Гриша вносит Нину в зал бракосочетаний.
Гриша не знает, что билет в его кармане высох, скрутился, почернел краями.
Билет отдал всю удачу, что дарила Родина. Билет засох.
- Берете ли вы?.. — Нина улыбается навстречу Грише, ее счастья хватит им двоим с головою.
- Да, — отвечает Гриша, и билет в его кармане рассыпается в труху.

Назавтра 22 июня они проснулись засветло, лежали, взявшись за руки, и смотрели, как первые лучи скользят по потолку, приближая день, первый день их совместной, законной, спаянной жизни.
- Поставь чайник, — попросила Нина, зевая, она умывалась, когда Гриша повернул ручку радио. Сердце кольнуло и Нина прижалась лбом к зеркалу, по стеклу расходились круги как по воде.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #retrosovietwave #солдатынеудачи
Читать полностью
Счастливый день

Бежит-летит Гриша Сафронов, улица Московская, перекресток с Малышева, громко хохочет Гриша, оборачиваются ему вслед девчонки в легоньких платьицах, смеются, показывают пальцем, Гриша безбрежной радости полн, щербатый его рот — нет пары зубов, смешной рот, веселый — не закрывается, Гриша поет, подхватывает женщину в строгом костюме, вальсирует с ней под радио из открытой форточки. Дама сперва шипит на Гришу, но вдруг улыбается, выдергивает шпильки из тугой дульки, распускает волосы, отдается Гришиным сильным руками, скользит, повинуясь неумелому, но страстному его ведению, чмокает Гришу в щеку. Гриша течет вниз по Малышева, отбивает чечетку новенькими, немного тесными ботинками.

Скрип, скрежет, удар!
Влетел в троллейбус желтый канареечный «Жигуль», дымится вбитый углом капот, звенит стекло, кашляет девушка за рулем и вдруг начинает кричать. Кровь — понимает Гриша, перебрасывая себя одним прыжком через проезжую часть, подлетает к «Жигулю», голыми руками курочит ставшее злым, опасным железо, дергает ремень, заклинило, зажало девушку в ловушке мятого металла — девушка смотрит на Гришу фарфоровыми шариками глаз, он помнит, как играл такими у бабушки, толкал в рот, думал, молочные, как сгущенка — Гриша выдергивает стойку, Гриша отрывает кусок крыши «Жигуленка» — девушка икает, и Гриша видит, как кровь толчками прыскает из узкой, глубокой, страшной дыры на шее, Гриша вырывает кресло из салона, вытаскивает девушку на тротуар и не медлит — вот он, заветный билет, прижимает к ране, и та сдается, зарастает.

Гриша торопится-опаздывает, улица Малышева, мост над Исетью, поет Гриша в половину глотки, слуха у него нет, а голос громкий, пел бы громче, ничего не услыхал — плеск! — дяденька, помогите! — трое ребятишек: мальчишка и две девчонки, совсем шалапуты, старшему лет девять, прыгают у кромки воды, кидают ветки, одной, самой длинной, тянутся к середине потока. Там щенок, запутался, закрутило, бьет лапами, тянет маленькую головенку изо всех сил, но с места не двигается, скулит-пищит. Не раздумывает Гриша, перемахивает перила, плитка бьет по пяткам через новенькие, неразношенные ботинки, перемахивает еще раз, одна нога уезжает глубоко под воду, не удерживает Гриша вертикаль, как есть рушится в реку, выныривает, фыркает и смеется, стелларова корова, прыгает вперед, скрывается с головой, чует, как обнимают его гадкие городские грязные воды, вспоминает — костюм! рубашка! — выдергивает щенка на поверхность, тот кричит, кашляет, Гриша обрывает лоскуты, веревки какие-то и только тут понимает — какой-то гад утопить хотел собаку, в авоську сунул и в реку сбросил. Ребятишки ждут Гришу молча, кивают, забирают щенка из рук в руки. Смотрят, как обмахивается Гриша счастливым билетом: тает грязь, въедливая, липкая, проступают на брюках стрелки, острые, под линейку, блестят начищенные в зеркало ботинки.
«Так-то!» — щелкает Гриша по носу мальчишку, и они хохочут, щенок заливисто чихает.

Гриша мчит-успевает, улица Луначарского горит под его шагами, звенят трамваи, провожая Гришу завистливыми взглядами, девицы, перевесившись с балконов, нарядные и простоволосые, первоклашки и бабушки, шлют Грише воздушные поцелуи, пацаны, даже самые боевитые, руки налитые, лица злые, расступаются и уважительно цыкают Грише вслед. Гриша останавливается у ступеней, пальцами усмиряет вихры, слушает сердце, что бухает в литавры, не стесняясь, и взлетает по лестнице, распахивает новую страницу в жизни.

Нина ждет его, поглядывая на часы. Нина кусает губу. Нина немного шипит, но ровно настолько, чтобы это было милым.
- Гриша, — начинает Нина, но Гриша падает перед ней на колени, берет ее руками свое лицо, целует ее пальцы. Все смотрят, но Грише все равно. Гриша влюблен до безумия.
- Ну, — говорит Гриша, подхватывает Нину на руки, — пойдем?
- Дурак, — шепчет Нина, утыкаясь ему в грудь. Нина слышит, как мощно, неутомимо работает его сердце, Нина слышит запах, Гриша пахнет как город, ее город, навсегда, родной и прекрасный, Нина слышит рокот, это потоки их Судеб сливаются воедино.
- Билет, — тыкает Нина Гришу в бок, — не забыл?
Гриша смеется.
Читать полностью
Отличная книга — наброски и идеи Гильермо Дель Торо к его фильмам. Как круто читать про чужой творческий метод, особенно, если это бумажная, круто изданная книга. А запах!

#шизописание #зрижри
Мама навязала бус из глазури, протянула мне связку, мы пошли по коридору, наряжая елки, стоявшие вдоль обеих стен, мы расставили их так плотно, выбирали таких дремучих и разлапистых красоток, что они полностью скрыли стены, но высотой не задались, в наших краях елка выше метра — уже событие, бусы повисали по-разному, верно говорил отец (как же я соскучился по его голосу, особенно, когда он пел, а теперь что — булькание из кастрюли, таким ни во дворе, ни перед подружкой не похвастаешься, а мать кричит: «Не смей стыдиться отца!», отцов не выбирают, их коптят и разъедают): «Не то игрушка, что блестит, но та — что елкой говорит», совсем давно говорил, мне было года три, но я хорошо помню: морозное утро, все хрустит, снег, морковка, бумага, из которой мы мастерим фонарики на елку, из чулана тянет сыростью и мраком, там шипы, усы, безобразие, не смотри туда, кыш, отец кладет мне на затылок горячую огромную ладонь и направляет взгляд на окно, а там синь, вышина, белая вата облаков, отец рисует на стекле узоры пальцем, а потом бьет по нему кулаком, рубит насквозь, с рассеченных рук на пол летит клюква и рябина, отец прошибает окно насквозь, тащит на себя небо за бороду, оно упирается, не лезет, отец уперся ногами в батарею, выгнулся дугой и мне кричит: «Живо! Сюда! Пособи-ка!», и дальше сразу кухня, огромный стол, клубы муки, мама вытирает раскрасневшееся лицо передником, в глазах ее лопнули жилки, глаза зеленые как трава, отец хакает и вываливает на стол полутушу неба, она без головы и хвоста, белотелое, бессильное, отец рубит его ломтями, мама кидает их в мясорубку, я леплю пельмени, шлеп, шлеп, шлеп, бой курантов, отец опрокидывает заиндевевшую рюмку, срывает с елки пряничный домик и с хрустом отгрызает ему стену, «Мать, — орет он, бешено вращая глазами и ушами, ноздрями вроде бы тоже вращает, но это заметить сложно, — неси тушнину!», я бросаюсь помочь маме, боюсь я, когда отец так вот опрокидывается, я бегу коридором, а он все вытягивается, стены истончаются, сквозь обои, прорывая их дрянную бумагу, тянутся лапы и клыки, жуть и ужас, лампочка мигает, я взбираюсь с ногами на унитаз, дергаю смыв за ручку на цепи, мы просыпаемся после обеда, я свернулся в клубок в ногах кровати родителей, сползаю, чтоб не запалили, но они еще спят, отец храпит, от храпа его колеблется воздушная кость неба, прилипшая к нижней отцовской губе, мама во сне токует, и птицы за окном с затолканной вместо стекла подушкой, отвечают маме. Первое января. Мир встает от сна. Поднимается из могилы обновленный.

#япишуэтовосне #retrosovietwave #писатьбольшенекому
Читать полностью