ПИТ

​​— Ну дай мне сигареточку. Ты мне сразу понравился. Молодой такой. Вот спасибо, — пробасил дед, закурил и начал поглаживать меня по плечу.
— Отъебись от меня! — рявкнул я в ответ, отдав ему свою недокуренную утреннюю сигарету. Мне почему-то не хотелось, чтобы «Никулин» лез в помойку за бычками.

Проблема с сигаретами в психушке стоит настолько остро, что они в какой-то степени становятся валютой. Их всегда не хватает, а санитары выдают в день по несколько штук. Некоторым удается выпросить пачку или после встречи с родственниками протащить и спрятать несколько пачек у себя. Остальные курят по трети, половинке или выискивают слюнявые окурки в мусорном ведре.

Пока «Никулин» смолил мою сигарету, возле него быстро образовался кружок из тех, кто надеялся обсосать фильтр. В углу сидел лысый безымянный больной, которому не перепадали даже окурки. Он тут считался кем-то вроде опущенного. Примерно, как на тюрьме. «Лысый» собирал все фильтры, раскладывал их на грязном кафеле и за несколько часов мог натрясти с них табака на небольшую самокрутку. Этим он занимался практически целыми сутками.

​​После полуденного отбоя я лежал и думал о том, для чего мне вообще нужно возиться со всеми этими больными. В обязанности рядового пациента диспансера никак не входит сбор утренний мочи, погрузка трупов, присмотр за больными и прочая фигня. Но мне нужна была розетка в палате интенсивной терапии. Там я и провел весь предыдущий день. Да, что уж там... в первые дни отходняков ты безволен и мелочи подлбные тебя не задевают.

— Караул! Света! Караул! У меня сейчас грыжа лопнет, — вопил дед не переставая ни на минуту. Электронный циферблат на стене утверждал, что до подъема осталось немного. Но вставать было «не положено». Но почти все пациенты отделения не спали.
— Какая у него блять грыжа! Ее вырезали пять лет назад, — устало сказала медсестра, пытаясь воткнуть деду в задницу шприц с очередной дозой снотворного. Но эту стокилограммовую двухметровую махину ничего не брало. Он просто лежал и орал. Рядом с ним на подушке валялась его вставная челюсть. Руки к кровати деду привязали после того, как он в очередной раз решил побродить по коридору. Я в тот момент только начал залипать, но из сна меня выдернули удивленные возгласы медсестры в коридоре.

— Ты куда опять собрался? — спрашивала женщина за десять минут до этого.
— Как куда? В туалет! — выдержав паузу невозмутимо ответил «Никулин», пытаясь открыть дверь в шкаф и параллельно снимая трусы. Туалет в это время был в противоположном направлении. Мне пришлось развернуть деда на 180 градусов. К тому времени я уже смирился с тем, что спать ни сейчас, ни ночью спать нет смысла.

​​ВТОРАЯ

Впервые деда «Никулина», уж очень он был похож на спившегося артиста, я встретил утром в туалете. На ступенях перед очком он переодевал грязные трусы. Опираясь одной рукой на подоконник, старик оставлял коричневые мазки. Ноги его были густо заляпаны дерьмом. Видимо, больного привезли ночью, после чего с ним и приключилась оказия.

Чтобы дед не раскрасил половину отделения, я попросил у медсестер ключ от душевой. Вообще это был смелый поступок, потому что больным самостоятельно пользоваться душем не положено. Но персоналу просто очень не хотелось мыть старика и они сделали исключение. Понять причины такого гипер альтруизма со своей стороны я тогда не мог. Наверное мне стало жалко этого шатающегося после попойки мужика. Чтобы он не навернулся на скользком кафеле, я усадил его на обитый оранжевой клеенкой стул.

— Ну я вообще-то вытирал, — виновато сказал он, пока я настраивал теплую воду в душе.
— Мой давай, — прибавил я напор. В дверях столпились другие пациенты и наблюдали за тем, как по полу струились коричневые ручейки. «День однозначно задался», — думал я про себя, провожая деда до палаты. Тогда я еще не думал, что аттракцион с участием «Юрия Никулина» для всего отделения растянется на несколько суток.

​​— Вы, конечно, ребята такие беспалевные, что бухаете прямо в отделении, где от этого прокапывают, — попытался шуткануть я в ответ. Следом за боярышником появился флакон с настойкой “Герботон”, вкус которого напомнил почему-то “Бехеровку”.
— Ну, аккуратнее ты, конечно. Но от тебя и так перегаром тащит сейчас, так что пронесет. А я к ним пьяный не суюсь просто. К стенке отвернусь и молитвы читаю лежу.
— Откуда это все?
— По-разному... Меня вот послали сегодня бельё в прачку отнести, а там аптека на территории рядом. Сегодня оттуда.

Сережа рассказал, что он тут свой парень, ему доверяют, поэтому отпускают на территорию без присмотра. Других пациентов отгоняют даже от зарешеченной двери, чтобы никто им с воли не передал запрещенку. Я не знаю как, но говорят, что когда санитарка отходит от двери, у некоторых все же получается просунуть через прутья передачку.
— Вообще странно, что тебе на первом приеме врач не предложил похмелиться. Он видит, когда трясет человека. С мной так было, например. Он открыл сейф, там коньяк какой-то стоит, начислил полстакана, я ёбнул, полегче стало. Но это не всегда прокатывает, и только для первоходов. Потом сам выкручивайся, — объяснил он.

За полчаса до отбоя в палату зашел долговязый пациент. Он интересовался рассыпным чаем. В руках у него был маленький термос. Через несколько минут медперсонал должен закрыть столовую, где стоит чан кипятка. Тогда заварить уже ничего не получится, но мои соседи оперативно наскребли чай и мужик с термосом свалил. Половина пачки чая, половина термоса воды, горячая батарея и долгая ночь — этого достаточно, чтобы утром начать чифирить. Долговязый появился на следующий день перед тем, как в отделении объявят подъем и зажгут лампы. По кругу пустили чашку с густой и вонючей черной жижей. Она была похожа на нефть и навсегда пропитывала стенки посуды в которой была.

— Ты только этсамое, осторожнее там. С него конечно бодрит нехило, но и клапан может прорвать, — предупредил Сережа. Я с недоверием кивнул, ухмыльнулся, сделал большой глоток и бодро побежал в сортир. Чифирь я пил тогда первый раз.