Сэр Энтони Кенни, ушедший от нас 3 августа 2026 года, известен не только как выдающийся аналитический философ, но и как глубокий исследователь античной мысли.
В своей книге The Aristotelian Ethics (1978) он доказал, что «Евдемова этика» — не черновик и не позднейшая компиляция «Никомаховой этики», а зрелое и самостоятельное произведение Аристотеля.
Не менее значимы его работы о Платоне. В эссе Mental Health in Plato's Republic (1969) Кенни предложил оригинальную трактовку платоновской справедливости как психического здоровья.
В своей «Новой истории западной философии» он дал одну из лучших обзорных картин античной философской мысли. Его переводы (включая «Алкивиад Второй» Платона, а также «Поэтику» и «Евдемову этику» Аристотеля) отличаются особой точностью и ясностью.
Кроме того, Кенни был пионером компьютерной стилометрии: он одним из первых применил статистические методы для решения вопросов авторства древних текстов.

Но что стало отправной точкой такого разнообразия интересов и впечатляющих результатов его долгой и насыщенной жизни?
Вот как он вспоминает о своём школьном детстве в колледже Св. Иосифа в Апхолленде (1943-1949).

... я начал получать удовольствие от литературы, особенно от классической. К тому времени я накопил достаточно знаний латыни и греческого, чтобы читать произведения классических авторов как книги, не теряя нити повествования из-за постоянных обращений к словарю Смита или Лидделла–Скотта. Первыми классическими произведениями, которые мне понравились, были третья книга «Греческой истории» Ксенофонта и пятая книга «Энеиды». Я с увлечением следил за греческими кампаниями, отмечая флажками позиции армий и флотов, как раньше отмечал позиции русских и немецких войск во Второй мировой; я делал ставки на участников состязаний, описанных Вергилием. Долгие вечерние часы в общей учебной комнате под новыми синими неоновыми лампами стали тем, чего я ждал с нетерпением, а не боялся. Мой дневник полон рецензий на классические произведения, которые мы читали, а также на английские книги, которые я выбирал сам: к концу «Персов» Эсхила мне стало скучно, но он нравился мне больше, чем «Гекуба» Еврипида. Более интересным, чем обе трагедии, была «Апология» Платона и латинская книга, которую мы читали параллельно, — первая книга «Од» Горация.

... я прочитал на греческом всего Гомера, Геродота, Фукидида, Эсхила, Софокла и Еврипида, а на латыни — всего Вергилия, Горация, Тацита и изрядное количество Цицерона и Ливия. Тогда я не осознавал, что система Апхолленда позволяла освоить почти столько же, сколько и университетский курс; и с тех пор я никогда не был столь начитанным в том смысле, чтобы удерживать в голове столько литературы одновременно.

Гомер («Одиссея», а не «Илиада») был моим любимым греческим чтением; из прозаиков больше всего мне нравился Платон, особенно меня увлекал «Федон». Фукидид давался тяжело, а Пиндар был невероятно труден; из трагиков я предпочитал Софокла, и был рад, что «Царь Эдип» был у нас в программе. Из латинских авторов мне нравились патриотические места у Вергилия и Горация. Ливия было трудно читать, повествование постоянно прерывалось скучными речами; Цицерон был напыщенным пустозвоном, за исключением писем, а моим любимым прозаиком был Тацит. Я заучивал наизусть и декламировал некоторые его пассажи, особенно вступление к «Истории», которое заканчивается выводом, что мораль истории в том, что боги пекутся не о нашем покое, а только о нашей каре... non esse curae deis securitatem nostram, esse ultionem.
(A Path from Rome (1986), p. 39-42)