Канал им. Гоббса

@hobbes_channel Нравится 0
Это ваш канал? Подтвердите владение для дополнительных возможностей

Канал об основных трендах политической науки и мысли. Выкладываем обзоры новых книг и статей, а также следим за крупнейшими международными исследовательскими проектами. Автор канала — Игорь Амчиславский.
Для связи @john_locke_2
Гео и язык канала
Россия, Русский
Категория
Политика


Гео канала
Россия
Язык канала
Русский
Категория
Политика
Добавлен в индекс
12.05.2017 23:12
реклама
SearcheeBot
Ваш гид в мире Telegram-каналов
TGAlertsBot
Мониторинг упоминаний ключевых слов в каналах и чатах.
Telegram Analytics
Подписывайся, чтобы быть в курсе новостей TGStat.
26 216
подписчиков
~0
охват 1 публикации
~343
дневной охват
~9
постов / месяц
N/A
ERR %
60.62
индекс цитирования
Репосты и упоминания канала
159 упоминаний канала
64 упоминаний публикаций
443 репостов
Разумный
Разумный
Книжки Эрнеста
ПолитФорум
Знаки и символы
T34
Знаки и символы
Москва-река
Россия не Европа
Новый Век
Россия не Европа
Ебулдинский спец
Political Science Library
Political Science Library
Ушедший в лес
Telegram каналы
я просто текст
Гуйре
Political Science Library
Political Science Library
Караульный
я просто текст
Бес Понятия
Правый курс
Вот это все
кодтерпин😊
Культурный
Каналы, которые цитирует @hobbes_channel
Bloomberg4you
ФоРГО
ФоРГО
Политджойстик
КСТАТИ
Россия Аграрная
Красный богомол
Россия Аграрная
The Future Society
Номенклатура
Гражданская оборона
Черный Рынок (резерв)
Чёрный Рынок ☠️
Дурман
Дурман
Гражданская Оборона
Политология PolitIQ
Liberty Coin
Game Theory/Теория Игр
Russia calls
Πρῶτο Τρανκοβ
Темпаче!
Подосокорский
Холмогоров
ХУНТА
Stuff and Docs
НЕЗЫГАРЬ
Номенклатура
Ghost in Block
Номенклатура
Номенклатура
Без комментариев
Русский Футурист
Русский Футурист
Последние публикации
Удалённые
С упоминаниями
Репосты
Репост из: ФоРГО
Выборы в США: Кризис социологии и прогнозирования

Голосование отбросило Гэллоповскую социологию в 1936 год. Только теперь она рискует оказаться в роли журнала The Literary Digest. Трамп уже побеждает в тех штатах, где опросы говорили о значительном перевесе в пользу Байдена, намного превышающем статпогрешность.

Социально одобряемые ответы уничтожают достоверность данных репрезентативной выборки. Социально одобряемые ответы уничтожают достоверность данных репрезентативной выборки. Причём проблемы не только у полстеров, но и у большого количества аналитиков, которые занимаются политическим прогнозированием на основе математических моделей и сопоставления различных данных, поскольку они тоже используют социологию.

Конечно, победа Байдена может как-то подсластить пилюлю и придумать аргументы этого провала. Но происходящее на текущий момент отчётливо демонстрирует отсутствие достоверного метода изучения общественного мнения и политического прогнозирования.

https://t.me/Bloomberg4you/17376
Читать полностью
В статье одного из главных мировых специалистов по политическим элитам Джона Хигли «Теория элит в политической социологии» высказана очень интересная мысль о том, что «смерть идеологии» и трансформация политических элит в наемных менеджеров в условиях постиндустриального общества — это лишь временное явление. Явление это стало результатом сглаживания на первых этапах формирования постиндустриального общества противоречий между неэлитными группами: стирание классовых границ в результате приобщения рабочего класса к стандартам жизни среднего класса обеспечило большую политическую стабильность. В результате элиты потеряли надобность в том, чтобы прибегать к идеологии для легитимации своего статуса и политической линии. В политическом дискурсе элит стала преобладать тематика повышения благосостояния как инструмента решения всех неэлитных конфликтов.

Однако после череды непрекращающихся кризисов стало очевидно, что постиндустриальное общество неизбежно производит новые конфликты между неэлитными группами. Поляризация растет стремительно, однако элиты остаются безоружными, будучи неспособными оперативно вновь вооружиться идеологиями и изменить свое позиционирование «наемных менеджеров», вернув своей власти «авторитет». Подобная ситуация не позволяет элитам эффективно поддерживать политическую стабильность в обществах.

Естественный прогноз в этой связи заключается в том, что под давлением необходимости обеспечивать политическую стабильность элиты начинают вновь активно брать на вооружение идеологии и постепенно трансформироваться из наемных менеджеров в политических акторов наделенных «авторитетом». Стагнация постиндустриальных обществ, вероятно, достигла своего предела.

Примечательно, что одним из главных расколов, который с очень малой вероятностью, по мнению Хигли, элитам удастся удержать под контролем, является раскол между продолжающими участвовать в практиках дисциплинированного труда и растущим процентом условных «ищущих себя», которые благодаря семейным накоплениям могут позволить себе в этих практиках участия не принимать.

https://pdfs.semanticscholar.org/effb/395da9dd580fa32f4f1a4b53091abb145df4.pdf
Читать полностью
Один из самых ярких примеров того, насколько уязвимыми делает общество экономический обскурантизм перед лицом экономической политики государства или других акторов, — это проводимая британским имперскими властями экономическая политика «profit inflation», разработанная Джоном Мейнардом Кейсом. Политика «profit inflation» подразумевает «насильное сокращение покупательной способности» основной массы населения, которая обеспечивает резкое сокращения потребления.
Британские имперские власти применили данную политику в Бенгали с целью финансирования военных расходов британской армии на тихоокеанском театре военных действий. В свою очередь, марксистский индийский экономист Утса Патнаик в своей работе «Инфляция доходов, Кейнс и холокост в Бенгали, 1943-1944» убедительно доказала, что эта экономическая политика — прямая причина широкомасштабного голода в Бенгали 1943-1944 годов, в результате которого погибло от 3 до 4 миллионов местных жителей. То есть цифры, сопоставимые с жертвами нацисткой расовой политики. Тем не менее, политика «инфляции доходов», подробно и открыто изложенная Кейнсом в работе «How to Pay for the War: A Radical Plan for the Chancellor of the Exchequer (1940)» как средство массового изъятия доходов, не мешает кейнсианству в целом ассоциироваться у студентов прежде всего с повышением занятости и собственно доходов.

Учитывая многократно возросшие интеллектуальные препоны для понимания современной экономики, не считая других соприкосновений сложных материй с социумом, сложно представить, какой гигантский процент искусственно вызванных социальных явлений общественность атрибутирует в пользу в «естественных явлений».
Читать полностью
Интересны критические размышления Бруно Латура относительно роли философии истории в ужасающе продолжительном отрицании целыми поколениями опасности изменения климата.

По мнению Латура, вера людей модерна в то, что история неизменно движет человечество к некой высшей цели привела к дезориентации в пространстве и потери внимания к тому, что происходит в их «современности». В частности, веховыми событиями по нарастающей в этом ослеплении стали три даты: 1918 г., 1945 г. и 1989 г. В последнем случае мыслящие круги окончательно оторвались от реальности, что выразилось, в частности, в работе Фукуямы «Конец истории».

Именно в промежуток с 1989 по 2000 г. достигшее пика ослепление привело к сочетанию трех критически опасных для выживания человечества на земле процессах: дерегулирование, взрыв неравенства и отрицание климатических изменений. Осознание супер-элитой необратимости эффектов этих трех процессов привело к стремлению элиты «выйти из истории», которая пошла по неожиданному и губительному пути.

«Выход из истории» предполагает отказ от эмансипаторской цели модерна добиться благополучия для всех. Супер-элита может либо буквально «покинуть Землю», возможности для чего создает тот же Илон Маск, либо попытаться законсервировать закрытые для основной массы зоны благополучия и современности. Эмансипация же стала невозможной просто в силу того, что планета не может выдержать того, чтобы «все стали современными».

Отсюда рождается основной конфликт современности: элиты унаследовали от XX-го века свои обязательства перед массами, которые обещали эмансипировать, но теперь наступило осознание того, что эти обещания выполнить нельзя. В то же время массы продолжают требовать выполнения взятых элитой обязательств. Планета «выход» несмотря на свои попытки оказывается неспособной оторваться от планеты «неизменности» и «эмансипации».
Attached file
Читать полностью
Неолиберальный поход к управлению, основанный на гипотезе о рациональности индивидов, за последние 15 лет доказал свою существенную ограниченность. Удар по мифу о рациональности поведения индивидов сначала нанесли ряд реальных кризисов. В первую очередь речь идет о «великом кредитном сжатии 2008 года», которое повлекло за собой мировую экономическую рецессию. Многие исследователи кризиса пришли к выводу о том, что это сжатие было результатом гигантского агрегирования иррационального поведения, в первую очередь заключавшегося в неправильной оценке риска. Собственно, поведенческая экономика предупреждала о возможности такой гиперагрегации иррационального поведения долгие годы, но неолиберальные теоретики и практики все это просто игнорировали.

Второй удар по неолиберальному подходу к управлению нанесли теоретические работы в русле заложенной Саймоном концепции «ограниченной рациональности», согласно которой когнитивные способности человека всегда ограничены контекстом, который редко предоставляет всю необходимую информацию для принятия оптимальных решений. Собственно, на концепции «ограниченной рациональности» и выросла поведенческая экономика, доказавшая правоту своих допущений на многочисленных эмпирических исследованиях.

Таким образом, запрос на новую теоретическую парадигму управления привел к появлению в противовес неолиберализму концепции нейролиберализма. Нейролиберализм как управление признает и использует иррациональность человеческого поведения, которая выражается в склонности следовать за «социальным стадом», предпочитать статус-кво и приоритизировать сегодняшние потребности над завтрашними, для достижения коллективных целей. Основной момент управления, основанного на нейролиберализм, это «архитектура выбора», которая предполагает создание для индивидов заранее продуманных ситуаций выбора, которые подталкивают их к «правильному выбору».

Нейролиберализм сохраняет важную с политической точки зрения иллюзию свободного выбора, но в то же время резко снижает вероятность того, что индивид сделает «неправильный» выбор. Сама «архитектура выбора» строится на строго научных поведенческих исследованиях.
В контексте практического применения нейролиберального подхода крайне интересно будет обратиться к отчету Всемирного банка «Разум, Общество и поведение». В докладе анализируются возможности по использованию достижений бихевиоральных и психологических исследований в целях борьбы с бедностью, снижения рождаемости и замедления климатических изменений. В отчете предлагают отказаться от старых неолиберальных подходов, которые основывались на том, что бедные не имеют никаких поведенческих особенностей и могут исполнять свою роль рациональных акторов в рамках систем рыночного обмена точно так же, как члены более обеспеченных сообществ. Тем временем проведенные эмпирические исследования показывают, что бедные демонстрируют в подавляющем большинстве случае неспособность к рациональному выгодному им поведению, что являются своеобразной «когнитивной платой за проживание в пространствах нищеты». Авторы доклада отмечают, что «когда индивиды находятся в условиях когнитивной слабости, то задача активизации делиберативных систем приобретает особую сложность».

В связи с этим Всемирный банк предлагает использовать следующие психологические техники для того, что склонить индивидов к рациональному поведению: фреймирование, anchoring (правильный выбор изначальной информации, от которой зависит решение), правильная разработка «выбора по умолчанию» который многие выбирают, не желая тратить время на размышления, упрощающие техники, давление окружения.

Нейролиберализм как политика, направленная в первую очередь на управление бедными, является крайне актуальным подходом для России, где примерно 12,9 процента населения живет за чертой бедности, не говоря уже о тех, кто просто крайне бедны. Этот подход к управлению, безусловно, является более моральным, так как позволяет не эксплуатировать «когнитивную слабость» населения, но способствует подталкиванию людей к рациональному поведению в их же интересах.
Attached file
Читать полностью
Attached file
​​Бюрократия часто называется одним из главных препятствий на пути развития рыночной экономики в России. Ложность данного утверждения прекрасно иллюстрируется в работе антрополога Дэвида Гребера «Утопия Правил». В ней Гребер попытался подтолкнуть левую политическую мысль к созданию «левой критики бюрократии», отсутствие которой, по его мнению, объяснят тот факт, что каждый новый социальный кризис, у истоков которого лежит неэффективная бюрократия, приводит к власти именно правых, а не левых. Это наблюдение, кстати, прекрасно иллюстрируется кризисом ЕС. В то же время Гребер считает, что правая критика бюрократии, которую вынуждены брать на вооружение леваки за неимением собственной критики, не способна отразить истинную суть проблемы. Правая критика основывается на противопоставлении бюрократии и рынка, однако Гребер путём многочисленных эмпирических иллюстраций показывает, что развитие рынка и тотальная бюрократизация на самом деле идут рука об руку, выводя «железный закон либерализма»: «всякая рыночная реформа, вся­кое правительственное вмешательство с целью уменьшить бюрократизм
и стимулировать рыночные силы в конечном итоге приводят к увеличению общего объема регулирования, общего количества бумажной волокиты
и общего числа бюрократов, которых привлекает на службу правительство».

Новая левая критика бюрократии, по мнению Грэбера, должна исходить именно из тезиса о том, что бюрократия является основным политическим инструментом капитала, а не его антагонистом. Бюрократия и капитал сливаются в единую самоподдерживающую сеть через финансиализацию экономики, насилие, технологии, слияние государственного и частного.

В рамках этой самоподдерживающей сети правительство, использующее насилие и технологии, превращается в главный инструмент извлечения корпоративной прибыли.

К слову, необходимо отметить, что современная Россия опережает наивысшие показатели СССР по количеству чиновников. 102 чиновника на 10 тыс. населения сейчас против 73 в 1985 году в СССР.
Читать полностью
Репост из: Валерия Касамара
Терроризм: важность коннотаций

В рамках дискуссии о допустимости оправдывания терроризма политическими целями, Высшая школа экономики выпустила доклад* “Терроризм: недопустимость оправдания. Исторические, этические и правовые аспекты”.

Социальная опасность оправданий терроризма заключается, прежде всего, в том, что они создают ощущение приемлемости террора, готовят почву для совершения новых преступлений террористической направленности.

Из доклада:

“Общественное восприятие терроризма в России складывалось достаточно долго, и в целом терроризм получил, к сожалению, не вполне однозначное толкование в нашем обществе. В советский период, например, формировалось позитивное отношение к террористам- революционерам, которые бросали бомбы в царей, великих князей и жандармов.

Считалось, что эти террористы - герои, борцы с самодержавием, что у них благая цель - освобождение народа от многовекового рабства. Имена многих из них были вписаны в историю, в честь них называли улицы, о них снимали фильмы.

Создавался романтический образ героев-мучеников, которые вели упорную, кровавую борьбу за права народа. В еще большей степени положительную окраску приобретало осмысление красного террора первых лет революции.

В сознании ряда западных интеллектуалов также присутствует определенная позитивная коннотация в отношении терроризма. Нередко террористические действия ирландских или баскских патриотов расценивают как справедливую борьбу за свободу их стран.

Есть, безусловно, силы, готовые даже такие явления, как фашизм и национал-социализм, рассматривать в романтическом ключе, героизируя их вождей. Хотя перечисленные явления насилия имеют разный характер, суть у них, в целом, одна: применение жесткой силы, направленной на уничтожение/подавление тех или иных групп людей для достижения определенных идеологических, политических или экономических целей.

Вопрос состоит в том, как относиться к этому сейчас? Являются ли цели, которые преследуют те, кто осуществляют такое насилие, достаточным основанием для оправдания подобных деяний? Прошло время, человечество переболело многими болезнями, оно повзрослело и появилась общечеловеческая оценка этих явлений”.

* Доклад экспертной группы НИУ ВШЭ “Терроризм: недопустимость оправдания Исторические, этические и правовые аспекты
Attached file
Читать полностью
Последние 15 лет, согласно Google Academics, колоссальную популярность среди исследователей приобретает концепт «governance», который даже обгоняет по своей популярности такие фундаментальные для политической науки концепты, как «демократия», «politics» и собственно «government». Парадоксально, но несмотря на свою популярность многие политологи сходятся во мнении, что у термина «governance» фактически нет четкого значения и смысловой нагрузки. Наиболее четко это обосновал исследователь Rhodes в своей ключевой работе по теме «Understanding Governance». Он выявил целых шесть различных значений, которые придаются термину в научной литературе. Эту же «пустоту» термина отмечали и другие исследователи в более поздних работах.

Подобная пустота термина «governance» объясняется постоянной мобилизаций той или иной его интерпретации в рамках политического, что самом по себе являются частью процесс управления. То есть нужная интерпретация выбирается в зависимости от политической целесообразности. Тем не менее, можно выделить три основных блока интерпретаций термина «governance»:

1) Интерпретация в качестве решений, принимаемых властью, в которой фокус делается на структуры и практики легитимной власти, понимаемые в рамках инструментализма и взаимосвязанности;

2) Интерпретация в качестве «структурированного взаимодействия», в которой фокус делается на взаимодействии организованных групп внутри правительства и вне его, чьи интересы институционализированы и легитимизированы различными способами;

3) Интерпретация в качестве социального конструирования, в которой фокус делается на определении того, что собственно подлежит управлению, что является знанием, что является общими ценностями, кто имеет право говорить от имени власти.

Каждая из этих интерпретаций позволяет удерживать необходимые ресурсы в процессе производства нужной политики. В частности, государственные структуры учитывают интересы других организованных лоббистских групп и привлекают их при разработке государственной политики. Стейкхолдеры, в свою очередь, осуществляют переговоры между собой «в тени» правительственных структур в силу необходимости придать легитимность своим решениями именно через официальную власть. Однако эффективное внедрение нужного регулирования в общественную жизнь возможно только посредством социального конструирования нужных «политических проблем». То есть общество должно видеть нужные проблемы и признавать, что они требуют определённого решения и регулирования. К примеру, где-то изменение климата является политической проблемой, а где-то оно выведено за рамки политической повестки.
Attached file
Читать полностью
Attached file
​​Прошлая публикация была посвящена влиянию пандемии коронавируса на распространение практики «evidence-based policy» в государственном управлении. Однако не стоит воспринимать ситуацию исключительно в оптимистичном ключе, так как никто не отменял долгоиграющий кризис науки и научного знания, которые являются фундаментом для адаптации практик «evidence-based policy». Результатом своеобразного микса спроса на более качественную государственную политику и кризиса науки является превращение государственной политики из «evidence-based policy» в свою противоположность — «policy-based evidence», под которой понимается эксплуатация науки в целях политики, что выражается в «подгонке» научных фактов под заранее определенную политическую линию.

Проблематика связи кризиса науки и его влияние на «evidence-based policy» очень глубоко освещена в статье Andrea Saltellia и Mario Giampietro «Что не так с политикой, основанной на научных фактах, и как она может быть улучшена?». Авторы отмечают, что сложившаяся ситуация дегенерации «evidence-based policy» в свою противоположность приводит к упрощению окружающей социальной реальности путем производства условно «заказных» исследований. Это упрощение Лакофф называет «гипосознанием», а Райнер — «социально-конструируемым неведением». «Социально-конструируемое неведение» — это не результат заговора, но результат процесса производства смыслов индивидами и институтами, направленного на создание непротиворечивой картины мира путем изгнания противоречащего этой картине мира знания. Существенные пласты знания, которые противоречат целям институтов и ключевых стейкхолдеорв, таким образом игнорируются и выводятся за рамки признания.

Игнорирование пластов знания, в свою очередь, имеет сразу несколько последствий. Во-первых, разработанная в таких условиях политика зачастую утрачивает какую-либо существенную релевантность к изначальной проблеме. Во-вторых, «социально-конструируемое неведение» имеет прямое отношение к затронутой Нассимом Талебом в работе «Антихрупкость» проблеме системной дилеммы между эффективностью системы и ее устойчивостью. «Социально-конструируемое неведение» эту дилемму обостряет. То есть система становится более хрупкой, её способность к совершенствованию в результате кризисов снижается, так как новая информация, способная поставить фундаментальные принципы системы под сомнение, не учитывается и система, следовательно, не эволюционирует, постоянно откладывая таким образом «расплату» за свою хрупкость и делая тем самым эту «расплату» слишком дорогостоящей.
Читать полностью
Springer опубликовал интереснейшую подборку выводов, которые public policy как академическая дисциплина извлекла из пандемии коронавируса. Статья в целом заслуживает внимания, так как содержит целый ряд ценных наблюдений по различным направлениям исследований public policy. Однако особенно ценно наблюдение о том, что в условиях пандемии среди политических управленцев резко возрастает спрос на «evidence-based policymaking», который заменяет собой нормативные ориентации и политическую целесообразность, служащие в обычное время основой для разработки и осуществления публичной политики. Интересно и то, что такое изменение механизмов легитимации публичной политики происходит на фоне повышения среди общественности запроса на ценности как основу политики и в условиях, когда иррациональные мифы и антинаучная информация получают небывалое распространение.

Таким образом, векторы управленцев и общественности становятся разнонаправленными. В этих условиях научная информация неизбежно политизируется и перестает быть для управленческого класса защитой от обвинений в проведении публичной политики в интересах лоббистских групп. Прекрасный пример — это обвинения в с сговоре тем же Биллом Гейтсом. В этих условиях у политических управленцев появляется огромный соблазн отказаться ради краткосрочных задач по обеспечению популярности политической линии от «evidence based policymaking», вернувшись к традиционным методам разработки и легитимизации.

Особенно эти риски, конечно, велики для постсоветского пространства, где сложилась историческая традиция манипулирования статистикой и практически нет традиции апеллирования к науке для легитимизации политической линии. В условиях пандемии и падения различных «рейтингов» соблазн манипулирования статистикой повышается многократно. В этой связи вдвойне интересен пост политэкономиста Константина Сонина, которого вряд ли можно заподозрить в какой либо форме лоялизма, о том, что московские власти не манипулировали статистикой по смертности от covid-19 и «смерти в Москве не скрывались». Все-таки это можно расценить как признак того, что московские власти мыслят в долгосрочной перспективе и готовы работать в парадигме «evidence-based policymaking», которая требует максимально уважительного отношения к данным и статистике, к их прозрачности.

Все же власть понимает, что стабильность системы требует именно «evidence based policymaking» и традиционные методы формирования и легитимизации публичной политики в итоге не только приведут к серьезным ошибкам с деструктивными последствиями для системы, но и не оставят в итоге возможности для «evidence based policymaking», так как инструменты для их легитимизации так и не будут разработаны. На данном же этапе запас прочности системы еще достаточен для того, чтобы постепенно дать прижиться новым методам легитимизации публичной политики при помощи транслирования объективных научных данных.
COVID-19 and the policy sciences: initial reactions and perspectives
The world is in the grip of a crisis that stands unprecedented in living memory. The COVID-19 pandemic is urgent, global in scale, and massive in impacts. Following Harold D. Lasswell’s goal for the policy sciences to offer insights into unfolding phenomena, this commentary draws on the lessons of the policy sciences literature to understand the dynamics related to COVID-19. We explore the ways in which scientific and technical expertise, emotions, and narratives influence policy decisions and shape relationships among citizens, organizations, and governments. We discuss varied processes of adaptation and change, including learning, surges in policy responses, alterations in networks (locally and globally), implementing policies across transboundary issues, and assessing policy success and failure. We conclude by identifying understudied aspects of the policy sciences that deserve attention in the pandemic’s aftermath.
Читать полностью
В западной политической теории прослеживается тренд на разочарование в концепциях делиберативной и партиципаторной демократии. Недовольство политическими результатами условного «эксперимента» с реальным массовым участием граждан в политике через соцсети привело к ценностному переосмыслению важности «участия» в исследованиях демократии. Активно осмысливается тезис о том, что широким слоям населения не целесообразно предоставлять ресурсы для участия, так как участвуют они «неправильно» и не обеспечивают производство правильных «демократических» результатов и практик. Именно эта мысль является стержневой в публикации известного специалиста в области политической философии Фила Парвина «Демократия без участия: новый политический курс эпохи отстраненности».

Парвин иллюстрирует ложность теоретических постулатов о том, что социальное и экономическое неравенство рождает неравенство политическое, на основе которых обосновывалось создание максимальных структурных условий для участия граждан с основания социальной пирамиды. Справедливо отмечая, что «эксперимент» с участием фактически поставил либеральные демократии к стенке, Парвин выдвигает тезис о том, что делиберативная система может производить демократические результаты и практики только при масштабном перераспределении социального капитала, которое позволит гражданам из низших слоев осознать наличие общих политических интересов с другими социальными группами и главное с элитой, что в итоге обеспечит производство демократических результатов, а не поляризацию. Однако на практике масштабное «перераспределение социального капитала» невозможно, так как оно влечет за собой полное переформатирование существующих в обществе социальных сетей и ценностей, которые на данный момент формируют групповые границы и являются скелетом сложившихся социальных отношений. То есть перераспределить равномерно социальный капитал означает фактически создать общество с нуля, что возможно лишь в утопиях.

Таким образом, системные риски таких преобразований настолько велики, что гораздо надежнее отказаться от участия как критерия для оценки демократичности и вновь вернуться к строительству репрезентативных демократий, а не партиципаторных и тем более делиберативных. Другое дело, что репрезентативная демократия может дополняться новыми механизмами. Одним из них может стать механизм, предложенный некогда Робертом Далем, под название "mini-publics": который предусматривает вовлечение граждан не через всеобщее участие в выборах, но через участие в принятии решений через случайно составленные ассамблеи граждан, которые по своим социально-демографическим характеристикам отражают структуру общества.

https://link.springer.com/article/10.1007/s11158-017-9382-1
Democracy Without Participation: A New Politics for a Disengaged Era
Changing patterns of political participation observed by political scientists over the past half-century undermine traditional democratic theory and practice. The vast majority of democratic theory, and deliberative democratic theory in particular, either implicitly or explicitly assumes the need for widespread citizen participation. It requires that all citizens possess the opportunity to participate and also that they take up this opportunity. But empirical evidence gathered over the past half-century strongly suggests that many citizens do not have a meaningful opportunity to participate in the ways that many democratic theorists require, and do not participate in anything like the numbers that they believe is necessary. This paper outlines some of the profound changes that have been experienced by liberal democratic states in the 20th and early 21st Centuries, changes which are still ongoing, and which have resulted in declines in citizens participation and trust, the marginalisation of citizens from democratic…
Читать полностью
​​Восстановление мировой экономики от последствий эпидемии коронавируса безусловно потребует новаторских подходов от правительств стран мира. В поисках таких новых подходов обоснованно будет обратиться к крупнейшим политэкономическим теоретикам. Одним из них является нобелевский лауреат по экономике Роберт Шиллер. Его теория «нарративной экономики» — это новаторская попытка применить методы эпидемиологии для объяснения макроэкономических флуктуаций, которые в первую очередь проявляются в поведении фондового рынка. В его работе «Нарративная экономика» наносится мощный удар по так и не добитой в силу преимущественно политических причин «гипотезе эффективного рынка», согласно которой «биржа дает наилучшую оценку стоимости экономических активов, так как вся существенная информация немедленно и в полной мере отражается на рыночной курсовой стоимости ценных бумаг».

Шиллер, в свою очередь, в рамках парадигмы поведенческой экономики аргументирует, что цены на бирже изменяются не под воздействием «всей объективной информации», но под воздействием нарративов, которые зачастую основаны не на фактах, а на архаичных особенностях человеческого восприятия событий через упрощенные нарративы и мифы, которые пестрят страхами и склонностью выдавать желаемое за действительное.

По Шиллеру, такие нарративы живут и распространяются по эпидемиологическим моделям. В качестве примера иррационального поведения экономических агентов под воздействием нарратива приводится Великая депрессия. При помощи таких инструментов, как Google Ngram, он выявил, что нарратив о безработице в США начал свое мощное распространение в еще самые благополучные годы, предшествовавшие Великой депрессии. То есть все большое количество инвесторов начинали верить в то, что рынок вот-вот рухнет, так как безработица не может расти в условиях роста цены активов. Таким образом, экономические агенты были заражены информационным вирусом, который сначала распространялся незаметно, а затем дал о себе знать в виде мощной вспышки в Черный понедельник 1929 года.

В контексте современной ситуации логично предположить, что информационный вирус, который обрушил мировую экономику, зародился еще до того, как собственно коронавирус появился как реальный факт. К примеру, Google Trends показывает, что популярность слова «recession» начала невероятно расти еще летом 2019 года, достигнув пиковых значений в августе. То есть экономический эффект эпидемии коронавируса может быть многократно усилен уже сформировавшимся нарративом рецессии.

С нашей точки зрения, концепция Шиллера обладает несомненным практическим потенциалом к использованию, так как позволит прогнозировать экономические флуктуации за счет выявления таких вирусных нарративов, препятствуя тем самым как появлению пузырей и перегреванию, так и мощным спадам. Однако от академического сообщества и управленцев безусловно требуется дальнейшее совместное развитие технического инструментария, который позволит ее использовать. Необходимо как более качественное выявление нарративов при помощи big data и алгоритмов семантического поиска, так и более глубокое понимание их «эпидемиологии»: кого нарратив заражает, с какой скоростью он распространяется, на какой вид поведения он воздействует (экономическое или политическое), как именно он воздействует на поведение экономических агентов, как нарративы мутируют по мере распространения, теряют ли они со временем свою «вирулентность», что именно делает их «заразными».
Читать полностью
Attached file
В начале 2000-х годов камерунский политический философ А. Мбембе ввел такой термин, как "некрополитика", который подразумевает методы экономического и политического управления массами посредством создания для них перманентной косвенной или прямой угрозы смерти. Эта угроза, естественно, предстает не виде непосредственных убийств со стороны суверена, что, например, наблюдалось в концентрационных лагерях нацистов, но в виде "объективных внешних" процессов.

То есть речь идет о своеобразной радикализации концепции биополитики Фуко. Только если биополитика — это позитивный контроль, конечная цель которого — это жизнь, то некрополитика — это негативный контроль, цель которого — смерть. Отметим, что нацистские лагеря смерти, и угроза ядерной войны, с точки зрения их идеологической составляющей, это все была биополитика, так как их итоговой целью было выживание арийской нации или же общества с "правильным" экономическим укладом.

Умение различать биополитику и некрополитику крайне важно для теста действий суверена на легитимность. Несмотря на то, что в обоих случаях суверен использует свое фундаментальное право убивать, лежащее в основе и отграничивающее пределы его суверенитета, у биополитики и некрополитики разные цели. Если это проявление биополитики, то она легитимна, имея целью жизнь. Но если речь идет о некрополитике, то ее цель — это создание новых уникальных форм социального существования, которые Мбембе называет "пространства смерти" ("death-worlds"), где большая часть населения получает статус "живых мертвецов".

В случае с мерами по противодействию эпидемии мы можем наблюдать как то, так и другое. Каждый случай требует отдельного рассмотрения. С нашей точки зрения, эпидемия коронавируса знаменует ожидаемый экспорт некрополитики из периферии в ядерные страны.

Как мы уже писали неоднократно ранее, коронавирус вновь заставил осознать то, что капитализм производит гигантское количество невостребованных людей. Главная проблема заключается в том, что этих людей даже нельзя эксплуатировать. А значит, управление ими становится, с одной стороны сложнее, а с другой стороны непонятно, зачем надо тратить большие деньги на гуманные методы управления, если эксплуатация этих людей все равно невозможна, а значит, никакой пользы от них нет. Соответственно, на помощь приходят методы, опробованные в колониях: заключение людей в пространства, где они будут находиться постоянно между жизнью и смертью, превращение их в "живых мертвецов". Малые дозы смерти становятся наиболее экономичным способом структурирования социальной жизни.
Читать полностью
Одним из главных социально-экономических последствий пандемии называется расплавление такой социальной категории, как средний класс. Метко об этом сказал профессор философии Борис Гройс: «Уже сейчас очевидно, что перестройка индустриально-экономической структуры общества будет необратимой. Это понимали все еще до эпидемии, но никто не решался проводить такие радикальные реформы, пока на помощь не пришел коронавирус. И, быть может, самое значимое в этой грядущей глобальной социальной трансформации заключается в том, что она окончательно уничтожит средний класс. Он и так уже постепенно исчезал в нынешнюю эпоху, и коронавирус просто ускорил этот процесс до предела».

С Гройсом не во всем можно согласиться. Если в развитых странах средний класс как социальная категория действительно последние десятилетия становился все слабее и размывался неравенством, то о развивающихся странах такого не скажешь. Учитывая, что там ранее среднего класса не было вообще, то он, естественно, наоборот активно формировался по мере экономических успехов. Нормативная политическая наука, в свою очередь, возлагала на средний класс в этих странах колоссальные надежды.

Многие политологи были априори убеждены в том, что по мере долевого роста среднего класса эта социальная группа станет двигателем демократических реформ. Однако реальные полевые исследования в развивающихся странах-автократиях, в том числе и в России, показали, что все не так просто. В целом, средний класс действительно заинтересован в том, чтобы системы управления становились менее коррумпированными, а права собственности более защищенными. Однако значительную часть среднего класса в развивающихся странах составляют люди, которые заняты в зависимых от государства секторах экономики. Брин Розенфельд на российском социальном материале доказала, что эта подгруппа среднего класса представляет опору автократии, а не ее врага. В частности, на материале болотных протестов она показала, что если бы нормативные теории демократизации были верны, то к протестующим присоединились бы еще как минимум 100 000 представителей среднего класса.

Таким образом, мы понимаем, что оказавшийся под ударом средний класс может лишить авторитарную власть в развивающихся странах не только врага, но и союзника. В этих условиях самым рациональным решением, которое в то же время подсказывает и интуиция, будет такое условное воздействие на средний класс, которое обеспечит долевой рост той части данной социальной страты, которая будет обеспечивать лояльность. На данный момент всё говорит о том, что это станет побочным результатом государственной поддержки в условиях кризиса, а не результатом целенаправленного политического действия. Все это очень напоминает процесс естественного отбора у штаммов коронавируса. Тот штамм, что был наиболее агрессивным и опасным, фактически вымер в результате действий китайских властей, так как именно люди с таким штаммом наиболее часто изолировались. Те же, кто был заражен менее агрессивным штаммом, изолировались реже и, соответственно, позволили такому штамму гораздо более успешно распространиться по планете.

Таким образом, правильнее, с нашей точки зрения, говорить о смерти именно «бунтующего среднего класса» и о его трансформации в лояльный средний класс, который будет существовать на государственные деньги.
Читать полностью
Attached file
Пандемия коронавируса — это идеальный материал для практической иллюстрации теории «Черного лебедя», предложенной Нассимом Талебом. Развитие эпидемии невозможно точно спрогнозировать, как и дату ее начала, а сама эта эпидемия приводит к иррациональному поведению на коллективном и индивидуальном уровне. Всё это мы, безусловно, и наблюдаем.

Однако важно не только классифицировать событие как «черный лебедь», но и понять, в какой среде оно происходит. А происходит оно в «сложной адаптивной системе». К слову о матрице, в таких системах агенты взаимодействуют в большей степенью не с реальностью, но с вытесняющими реальность ментальными моделями, которые, в свою очередь, также взаимодействуют друг с другом.

Исходя из работы Нассима Талеба «Антихрупкость», фундаментальной чертой таких сложных адаптивных систем, как современные человеческие общества, является их «антихрупкость». То есть эти системы подобно гидре развиваются, только получая ущерб от периодически возникающих деструктивных на первый взгляд событий, которые мы называем термином «черный лебедь» — питаются и развиваются за счет волатильности и шоков. В то же время, по мнению Талеба, политическое управление сложных человеческих систем следует архаичному зову масс к стабильности и постоянно пытается всеми силами подавить случайность и волатильность. Наводя такой псевдопорядок, политическое управление лишь наносит вред сложным системам, приближая их к взрыву или коллапсу, так как в системе не происходит естественный отбор, который отсеивает слабые элементы и тем самым перераспределяет больше ресурсов в сторону более жизнеспособных и адаптированных к внешней среде элементов. В результате, система накапливает ошибки, критическая масса которых однажды дает о себе знать Талеб называет подобное положение вещей «трагедией современности», сравнивая политических управленцев с родителями-невротиками, которые излишне опекают свое чадо, уродуя его. Таким образом, чем чаще систему искусственно пытаются защитить от волатильности, тем более хрупкой она становится, а значит, всё больше событий для нее становятся «черным лебедем». Чем больше систему опекают, тем активнее она пытается найти источник волатильности

В контексте ситуации с коронавирусом мы видим, как правительства всего мира пытаются защитить свои государства, вводя искусственные ограничения. И в то же время мы видим то, как эти искусственные ограничения всего за несколько недель фактически ставят экономики мира на грань коллапса. И это лишь одно из звеньев каскадной реакции, которая ждет систему.

Таким образом, в рамках концепции Талеба, коронавирус — это благо для системы. Причем, согласно парадоксу гидры, выявленному Талебом, чем более разрушителен он будет на индивидуальном уровне, тем более благоприятен будет эффект этого «черного лебедя» на уровне системы. Если же правительствам вновь удастся искусственно притушить этот неожиданный вызов, то система наверняка не претерпит никаких фундаментальных изменений и станет еще более хрупкой. Тем разрушительней будет для нее новый «черный лебедь», который появится еще быстрее, чем он появлялся ранее.
Читать полностью
Согласно недавнему исследованию Edelman Trust Barometer 56% населения земли больше не верят в преимущества капитализма. В то же время опросы общественного мнения в США показывают, что 49,6% представителей поколения миллениалов и поколения Z хотели бы жить в социалистическом государстве.

Несмотря на эти цифры, с момента острого кризиса мировой капиталистической системы 2008 года глобально ничего не изменилось. Причем нельзя все списать исключительно на отсутствие политического представительства у разочаровавшихся в глобальной капиталистической системе. Люди успешно проголосовали за популистов и привели их к власти в ряде стран, в первую очередь в США.Но почему мы не видим каких-то серьезных реформ? Тот же Трамп фактически приводит политику в классическом консервативном русле.

Один из возможных ответов дает американский социолог Фред Блок в своей работе «Будущее иллюзии». По его мнению, основная проблема — это существующие представления о капитализме как о неизменной данности. Люди и элиты воспринимают капитализм как систему со своей внутренней логикой и законами, которым обязательно необходимо следовать. В противном же случае становится неизбежен риск потери материального благосостояния.

Эта вера обуславливает четыре практических правила, за рамки которых боятся выйти даже популисты:

1) Обеспечение автономности рынков, чтобы она могла развиваться своим внутренним законам.

2) Боязнь подлинно демократических институтов, так как они могут привести к нарушению автономии рынков.

3) Поощрение индивидуализма и возведение на пьедестал модели самореализации индивидов исключительно через обогащение.

4) Убежденность в том, что современная форма капитализма зиждется на некоей единственной правильной модели-микроснове, которая есть стремление индивидов обогащаться.

Блок доказывает в своей работе, что современный капитализм — это конструкт, который возможно изменить. Сам он предлагает следующие альтернативы существующей системе, которые, по его мнению, стабилизируют глобальную экономику и откроют новые направления для политического процесса на национальном уровне:

1) Постепенный отказ от доллара как резервной мировой валюты и создание международной валюты.

2) Изменение направления существующего движения капиталов, которые текут из развивающихся стран в развитые при помощи создания сети некоммерческих организаций, которые будут инвестировать в развивающиеся страны. Это позволит начать сокращение разрыва между развитыми и развивающимися странами.

3) Меры, направленные на снижение волатильности обменных курсов и замедление движения капитала. Среди этих мер: возвращение к фиксированному обменному курсу, а также введение глобального налога на финансовые транзакции, что должно снизить привлекательность спекулятивных транзакций.

Все эти меры должны вывести национальные правительства за рамки описанных выше четырех ограничений, что позволит им создавать свои локальные капиталистические системы, в наибольшей степени отвечающие принципам инклюзивности и кооперативности.
Attached file
Читать полностью