Сирин

@ptitsasirin Like 0
Is this your channel? Confirm ownership for additional features

О литературе в эмиграции.
@sirinblog
Channel's geo & Language
Russian, Russian
Category
Books


Channel's geo
Russian
Channel language
Russian
Category
Books
Added to index
07.03.2018 22:43
advertising
SearcheeBot
Your guide in the world of telegram channels
TGStat Bot
Bot to get channel statistics without leaving Telegram
TGAlertsBot
Monitoring of keywords in channels and chats
133
members
~0
avg post reach
~2
daily reach
N/A
posts per day
N/A
ERR %
0.43
citation index
Recent posts
Deleted
With mentions
Forwards
Сирин 3 Oct 2018, 12:57
Записался на семинар по ирландской литературе. На первом занятии говорили об авторах, пишущих на ирландском, и от этого плавно перешли к теме билингвизма и, конечно, к Сэмюэлю Беккету. Роман “Моллой” он написал на французском. Но даже не столько частичный переход в другой язык делает Беккета вненациональным писателем. Можно ли сказать, что “В ожидании Годо” происходит на фоне какого-либо национального пейзажа? Нет, эта пьеса как бы парит в воздухе. А Джеймс Джойс уехал из Ирландии, потому что он не принимал культуру, в которой он оказался. Я думаю, есть страны, в которых эмиграция есть часть литературной модели. Россия одна из них. Дмитрий Быков развивал эту идею на одной из своих лекций. Но не все писатели-эмигранты достигают вненациональной стилистической белизны. В текстах некоторых авторов ностальгия по национальному является как потерянная деталь в механизме. Вот стоят часы без стрелок, они работают, но не показывают время.
Read more
Сирин 15 Sep 2018, 21:10
У Аверченко есть рассказ, в котором студент ботанического факультета пришел в некую деревню, затерянную в России, чтобы найти какие-то цветы, и крестьяне поймали его, потому что им казалось, что он “холеру пущает”. Студент почти было выбрался, но потом начал зачем-то читать им научную лекцию, сказал, что земля круглая, а крестьяне, уже не в силах терпеть этой мракобесии, утопили его. Мне интересно, чем обусловлен этот сюжет. То есть в начале прошлого века нормально было пошутить о крестьянине, который думает, что земля плоская и заселена людьми с песьими головами. Впрочем, и сегодня есть люди, которые верят в плоскую землю. Но это уже культурный каприз. А вот бывают вопиющие случаи. Однажды я ехал в поезде с офицером-в-отставке, и он мне рассказывал, что во время первой чеченской войны у него был призывник, который не умел читать. Этот же офицер, кстати, рассказывал мне, как ему нравится война. Мы курили на перроне во время остановки, и он мне говорил о том, “какой кайф брать человека на прицел”, а в купе сидела его жена с их годовалым внуком, отец которого, муж офицерской дочки, скончался накануне в результате болезни двадцати шести лет от роду как будто в отместку за военную карьеру тестя. В фольклоре северно-американских индейцев есть сказание о вендиго – духе, который вселяется в человека, совершившего акт каннибализма (посмотрите, как рисуют вендиго художники и ужаснитесь). Недавно мне рассказали историю об одном потомке коренных американцев, который во Второй мировой был снайпером вместе со своим другом, тоже потомком индейцев (их вообще активно призывали). Вернувшись в штаты, один из этих снайперов стал рассказывать о том, как ему понравилось убивать людей из винтовки. И тогда его друг решил, что в него вселился вендиго, и он должен очистить друга от злого духа. Вот тоже история о том, как старые мифы живут в сознании людей.
Read more
Сирин 11 Sep 2018, 14:16
Привет, друзья! Канал возвращается с затяжных каникул и возобновляет повествование об эмигрантской литературе. За время молчания я не совсем бездельничал, но успел закончить университет и опубликовать несколько русскоязычных текстов, так что вот в качестве разгона статья о важной книге Анны Клепиковой, посвященной интернатам для людей с особенностями в развитии.
https://www.colta.ru/articles/literature/18923
Read more
Сирин 12 Jun 2018, 14:57
О Прусте лучше, чем у меня, можно прочитать на “Пруст и около” https://t.me/paperolles. Это один из тех каналов, в которых вокруг одной темы выстраивается вселенная смыслов. И к слову, писатель Сирин Пруста очень любил.
Сирин 12 Jun 2018, 14:57
Мне в руки попала книга социолога Питирима Сорокина “The Crisis of Our Age”. Сорокин эмигрировал из России в 1922-ом году на Философском пароходе. По приглашению Томаша Масарика приехал в Чехословакию, потом уехал в США. Идея его книги – это то, что суть современного (дело было в 1941-ом году) общественного кризиса заключается не в бинарных противостояниях (капитализм/социализм; демократия/диктатура), а в том, что подходит к концу культурная парадигма, которую он описывает словом sensate. По Сорокину, это форма культуры, заменившая культуру средневековья, в которой главным критерием, касающимся всех сторон жизни, было понятие о боге. Новая же культура основывается на идее о том, что правда постижима только через чувственный опыт: “the sensory, empirical, secular, this-worldly culture”. Сорокин говорит, что именно это форма постепенно сходит на нет в XX веке.

В свете этой идеи творчество французских натуралистов воспринимается по-новому: их искусство перестает быть “экспериментальным”, но напротив становится “обоснованным”, стройно вписываясь в парадигму sensate culture. В свою очередь, модернистские писатели становятся вестниками культурного кризиса. Наиболее интересен в этом смысле Генри Джеймс (о котором я уже как-то писал здесь). Джеймс общался с писателями-натуралистами, но не разделял их метода. А его поздний рассказ “Зверь в джунглях” (The Beast in the Jungle) полностью порывает с физической реальностью. Рассказ состоит из одних почти что глагольных форм. Существительных и прилагательным, описывающих физический мир, очень мало. Мне кажется, такой “глагольный поворот” связан именно с тем, что Джеймс переключился на психологическое описание действительности. Ведь глагол – это то, как язык осмысляет время. Джеймс переходит на описание невидимого процесса, нежели видимого. Наверное, это и есть первый колокольчик non-sensate culture, о которой говорил Сорокин. Мне кажется, что даже Марсель Пруст в знаменитом эпизоде с печеньем Мадлен использует физическое только как основание для темпорального. Я думаю, главный фокус этого развернутого эпизода – не конфетти деталей, но их временное перемещение, их последовательность, протекающая во времени, но не в пространстве.
Read more
Сирин 29 May 2018, 12:45
В Праге каждый год проходит поэтический микро-фестиваль, который организовывают чуваки с кафедры Английского языка и литературы Карлова университета. В прошлом году там выступал английский поэт-эмигрант Син Бони (Sean Bonney), который уже много лет живет в Берлине. Он читал стихотворение "From Deep Darkness", это как бы его завещание:

“Мою гендерную неопределенность я попридержу с собой. Мою любовь я оставляю самоубийцам. Мою наркозависимость я отдаю полицейским, пусть они иссохнут в метаморфозах и сдохнут. Мою ненависть я отдаю своему сердцу. Мое сердце я отдаю центру земли. Мое горе, ха, мое горе, которое не больше того маленького расистского острова, на котором я родился, мое горе я кладу под компресс и выдавливаю его в дичайшую, нечеловеческую радость, подобную виражам стрижей, кружащих в безумстве подобном… Да какая разница.”

“Маленький расистский остров” – это, по-моему, очень понятная в русскоязычной культуре эмоция. Кто-то сказал об СССР, что это “разросшийся на одну шестую часть суши бардак”. (не помню кто, эта цитата есть в книге А.Б.Зубова “История России XX век”) Любить свою страну – значит, по-моему, ненавидеть ее, ссориться с ней.

А вообще почитайте Сина Бони. У него есть и про Бакунина: “I would wake up. I would hate. I would fuck. I would rarely think about Bakunin…”

https://palmermethode.com/2017/12/03/sean-bonney-our-death/
Read more
Сирин 18 May 2018, 22:51
Мне повезло купить эти две книжки в местных букинистических. У одной - красивая обложка, а у другой убогая. Это издание было приурочено к запуску сериала по книге. Но обложка wasted
Сирин 18 May 2018, 22:51
Сирин 18 May 2018, 22:49
Если вы читаете другие телеграм-каналы, то, наверное, слышали о книге Джона Уильямса "Стоунер". Она популярна сегодня в русской читательской среде. Книга хорошая, но я бы посоветовал почитать ещё Дэвида Лоджа. Он считается основателем жанра campus novel - университетского романа. На русский переведён его роман "Nice work" и ещё что-то, кажется. Ещё "The British museum is falling down" хороший. Это такой грустный умный юмор, насаженный на каркас упрощенного Улисса. А самое главное это очень короткая книга.
Read more
Сирин 16 May 2018, 00:25
Русские эмигранты, приезжавшие в Чехословакию в 20-30ые годы, должны были по требованию министерства иностранных дел заполнять анкеты, в которых они описывали образование, деятельность во время гражданской войны и пути эмиграции. Вот эта анкета, судя по всему, принадлежит Мстиславу Шахматову, историку и одному из участников евразийского движения. В графе "причины эмиграции" он написал просто "уехал от большевиков".

(По материалам выставки "Опыт изгнания" Zkušenost Exilu, прошедшей в прошлом году в Праге)
Read more
Сирин 16 May 2018, 00:25
Сирин 14 May 2018, 02:10
Прочитал рассказ Гайто Газданова “Черные лебеди”. Осетин по национальности, Газданов родился в Санкт-Петербурге, где был воспитан в русской культуре (Вера Набокова сказала как-то о муже, что он писал “на правильном Петербургском русском языке”). Газданов участвовал в Гражданской войне на стороне Добровольческой армии, а затем эмигрировал в Париж (сложная география его перемещений здесь не описывается).

“Черные лебеди” – классический рассказ. (Хотя славу Газданову принес роман “Вечер у Клэр”; современники ставили Газданова вровень с Набоковым). Главный герой “Лебедей” русский эмигрант Павлов – молодой, умный, сильный эдакий сверхчеловек, пролетарий с образованием филолога Сорбонского университета – совершает самоубийство.

Есть как минимум три точки зрения на самоубийство Павлова. 1) традиция лишнего человека, вымещенного на обочину жизни (очень эмигрантская тема). “Павлов неизменно оказывался вне всей системы рассуждений…он ни на кого не походил”. 2) традиция экзистенциальной литературы, как она сформировалась в произведениях Камю, Сартра и, наверное, Хемингуэя, Генри Миллера и Набокова – это традиция выбора, решения, экстремального рокового шага.

Третья точка зрения – это рассматривать Павлова как осуществленный идеал русского нигилиста. Павлов – химера, спящий на гвоздях и препарирующий лягушек Франкенштейн Владимирской губернии, разночинец, революционер: “он не был ни рабочим, ни студентом, ни военным, ни крестьянином, ни дворянином – и он провел свою жизнь вне каких бы то ни было сословных ограничений: все люди всех классов были ему чужды”.

Трагедия в том, что Павлов смог осуществиться только в условиях катастрофы, только вне России. Это привело опять-таки к тому, что “…такой незаменимый человеческий механизм…растворился в воздухе и погиб, не найдя себе применения”. В этом смысле подвижный, энергичный Павлов – брат-близнец Обломова, который всю жизнь готовится к жизни и умирает, не пожив. Павлов может жить, но не живет, потому что его жизнь не вмещается в жизнь. Я не знаю, как это еще описать, это какой-то дикий сюр, но что-то в этом есть.

Дело еще и в том, что рассказчик-то не умирает и записывает рассказ.
Read more
Сирин 6 May 2018, 00:19
Хочу кое-что сказать. Тема канала – литература (эмигрантская и, как вы уже заметили, англоязычная), так что я скажу о литературе, whatever associations it may evoke.

В американской культуре есть традиция гражданского несогласия (неподчинения) – civil disobedience. Эссе с одноименным названием написал Генри Торо – мыслитель, автор книги “Уолден или жизнь в лесу” (было бы опрометчиво сравнивать дух книги с духом философии – если это слово уместно – Толстого, но что-то общее между ними все-таки есть). Торо написал эссе во время Американо-мексиканской войны, которая спонсировалась из налогов граждан. Другая тема эссе – рабство, разрешаемое и укореняемое американским правительством. Торо ненавидел правительство. Его главный тезис: каждый человек может и должен не подчиняться государству. Торо не платил налоги несколько лет, за что его посадили в тюрьму (правда, он просидел там недолго: его освободил Р.В. Эмерсон, заплативший за него залог). Торо был романтиком (из тех, что живут за счет других и философствуют), но миру нужные такие романтики, потому что они придумывают те утопии, к которым мы стремимся (возможно, не работать и философствовать – единственно нормальное состояние). Я бы хотел процитировать некоторые отрывки из эссе Торо:

“я увидел, что государство ополоумело, что оно пугливо, что оно ведет себя как одинокая женщина, у которой нет ничего, кроме серебряных ложечек для чая, что оно не отличает друзей от врагов, и я потерял остатки уважения к нему и мне стало его жаль”

“я стоял [в тюрьме, куда меня посадили за неуплату налогов] и смотрел на каменные стены тюрьмы и на дверь тюрьмы из дерева и железа… и я не мог удивляться глупости государства, которое относился ко мне, будто я не более чем кровь и кости, которые можно заключить в клетку”

“я видел, что [в тюрьме] стена была из камня, но была также и другая, более прочная стена, которую им пришлось бы ломать очень долго, прежде чем они стали бы свободны, как я”

“стены были пустой тратой камня”

“мне казалось, что, не заплатив налоги, я был единственным среди моих сограждан, кто заплатил налоги”

“государство контролирует не дух и не личность человека, но только его тело, у него нет большого ума или честности, только большая сила”

“I was not born to be forced. I will breathe after my own fashion.”
Read more
Сирин 3 May 2018, 11:04
В конце одного летнего солнечного дня в 20** году (иностранный критик заметил как-то, что русская литература в силу какой-то своеобразной оригинальности не указывает точные даты) молодой человек лет двадцати четырех вышел на крыльцо пражского дома, в котором он снимал квартиру, и закурил сигарету. Молодой человек въехал в дом только сегодня и еще не успел обжиться в новом районе. По мере того, как он выдыхал белесо-молочный дым, он осматривал новые, еще диковато-отстраненные, подробности обстановки, и представлял, как ему предстоит снова пройти через одиссею привыкания, неизбежную на новом месте: предстояло узнать мельчайшие положения предметов и их теней; в частности, детская площадка, на которой как раз сейчас собралась стайка детишек в разноцветных куртках, наблюдаемых грозными мамами с родительской лавочки, обещала стать центром движения в спокойном дворе, который без этих детей и правда был тихим пражским двором, в котором серая сирень буйно цвела, как морские водоросли – настолько какими-то матово-приглушенными казались тона этого дерева, о котором поэты в двух предыдущих столетиях русской литературы слагали стихи, полные наивной аллитерации, вот эти вот все “сирени и страсти” и прочие тому подобные метафоры.

Но всё это движение относилось к сфере внешнего, когда между тем молодому человеку – имя его было Александр Романов-Верещагин – предстояло еще более глубокое путешествие: внутрь, в глубину памяти, в сборник его стихотворений, который только-только вышел тиражом в 300 экземпляров в одном эмигрантском издательстве. Нужно было перечитать весь сборник: каждый стих по очереди, начиная с самого первого стихотворения, описывающего, как и все другие в сборнике, конечно, детство. Постепенно, как по ступенькам (метафора ступенек особенно нравилась Романову-Верещагину, которому в этом виделась какая-то ритмическая перекличка с самими стихами: было в сборнике, например, стихотворение о потерянном мячике; оно своим ритмом передавало отчаяние ребенка, не нашедшего любимую игрушку в конце дня: “Мяч мягкий, и молочный, и морской / упал и покатился, покатился”). Так вот все эти стихи, которые и правда создавали своеобразную лестницу вниз – в его детство – все эти стихи еще предстояло перечитать, но сначала – потому что нельзя было так сразу сесть читать – сначала нужно было выполнить преамбулу быта, то есть сходить в магазин и купить все необходимое (при ничтожных его финансах), что нужно было для жизни.

Именно это он и сделал, докурив сигарету, направившись в близлежащую лавку, у которой вывеска была миндалевого цвета, так что его просьба (“будьте добры, миндалевого мыла”) прозвучала действительно, как тавтология, когда продавец, уже давно забывший, какого цвета была вывеска в его магазине и вообще забывший многое из своей жизни: своих родителей, свою первую любовь; направился, лениво шаркая тапочками, за кусочком миндалевого мыла, завернутого в коричневую бумагу.

Предстояло восстановить весь космос жизни, которая, разделенная двумя бесконечностями темноты – темнотой до рождения и после смерти, – была им, Александром Романовым-Верещагиным, прожита уже по крайней мере на четверть, ведь через месяц ему исполнялось двадцать пять.
Read more
Сирин 3 May 2018, 11:03
Мне предложили написать небольшое стилистическое подражание. Угадаете, кто объект подражания? (подсказка: это был писатель-эмигрант)
Сирин 27 Apr 2018, 09:36
Forwarded from: БоряLive
Наверное, поэтому я люблю современное искусство. Потому что именно от художников я перенимаю саму возможность чем-то интересоваться. Именно от них я узнал о критической теории, о природе, о музыке и о технических вещах, о космосе и о физике. Вернее я понял, что существуют области, где дальше можно развиться вместе с ними. Переслушивая лекции Ильенкова (на самом деле тексты в аудиоформате) я понял, что называя некую группу людей "людьми с ограниченными возможностями", общество вытесняет истину о самом себе - что все мы искусственно ограничены и инвалидизированы разделением труда, пример которого - сверхспециализация знания. Это состояние уже входит вразрез с современностью, потому как мир настолько сложен, что требует созвездий навыков и умений. Каждый должен и может разбираться в политике, культуре, технике, социальной жизни - но эта возможность сейчас изъята у нас, а мы сведены к роли одних только профессиональных качеств, определяя свой "путь", чем бы мы хотели заработать на жизнь, оставляя крохи времени на скучный досуг по шаблону. Я бы, в зависимости от настроя дня, хотел бы знать либо все, либо ничего. Быть либо всем, либо никем. Иногда можно чередовать эти варианты.
Read more
Сирин 24 Apr 2018, 11:12
Вспомнил почему-то, что Лев Толстой говорил о себе в дневниках как о "работнике божьем". Не рабе, а работнике. Это важно. Перед смертью священник уговаривал Толстого раскаяться – тогда бы его снова приняли в церковь, и он бы умер как христианин. Но Толстой отказался. Он сказал, что умирать будет один и отвечать перед богом будет один, а потому он не может доверить себя церкви. Вспоминается название романа Рэя Брэдбери "Death is a lonely business" (роман не очень). Кстати, слово business – очень интересно. Брэдбери использует "деловую" метафору. Выше я писал об Эзре Паунде: у него было стихотворение о Волте Витмане (I make a pact with you Walt Whitman), там есть такая строка: Let there be commerce between us. Литература здесь – коммерция. Брэдбери тоже коммерсант. Бог – это партнёр по бизнесу. Такое мировидение произрастает ещё из записей первых пуритан, колонизаторов Америки, которые говорили о соглашении с богом (covenant – это слово, кстати, использовано в последнем фильме Ридли Скотта о Чужом). Вот так вот за одним словом в названии романа стоит целая национальная философия. Хотелось бы думать, что у Толстого тоже – национальная философия.
Read more
Сирин 20 Apr 2018, 11:41
Еще одно следствие моего недавнего молчания: прочитал последний роман Джулиана Барнса "The Only Story" и написал на него рецензию. Теперь её опубликовал один пражский интернет-журнал со стильным названием: B O D Y. Книга Барнса описывает историю любови между 19-летним Полом и 48-летней Сьюзан. Но это отнюдь не Лолита наоборот: скорее, этот роман похож на “Загадочную историю Бенджамина Баттона” Ф.С. Фицджеральда. Подобные истории характерны для культурных ситуаций типа fin de siècle, когда герой рождается не в то время, и всю жизнь проживает не в том возрасте.
http://bodyliterature.com/2018/04/20/julian-barnes-the-only-story-friday-pick/
Read more
Сирин 17 Apr 2018, 21:51
Сирин 17 Apr 2018, 21:50
Читаю “Шум времени” Мандельштама и ставлю себя на место сочинителя воспоминаний. Начинать, конечно, надо с “книжного шкапа ранненго детства,” ведь он “спутник человека на всю жизнь.” В моем детстве было два шкафа – бабушкин и родителин. Первый был поджар и атлетически сложен, он был крепок, как кулак комсомолки. Полки, вытертые от пыли, хранили аккуратные кирпичики книжек с отпечатком цены (3 р. – 5 р.) на задней части переплета – эти ничтожно маленькие цифры подтверждали сказки родителей о мороженном за 10 копеек. Толстой был в нескольких изданиях. Отдельным томом была почему-то Анна Каренина, Война и Мир занимала в целом шесть книг: было издание, объединявшее по два тома в одном переплете, и было издание, отдававшее каждому тому по книге. Достоевский был черного цвета, рассказы Чехова тоже. Драмы шли в отдельном, легком, как перо, томике с акварельной картинкой (трогательной своим каким-то советским кубизмом) на обложке. Достоевский был в том издании, в котором печаталось вообще всё: библиотека учителя, или библиотека читателя – как-то так назывался этот грандиозный проект, стремящийся объединить вселенную русской литературы в граненый космос советского книгопечатания. Эти книги были каждая своего цвета, их обложки были как из бархата. Блок, Пастернак и Маяковский печатались в одном томе бледно-зленого цвета – видимо, читатель, держа книгу в руках, должен был вспомнить болотно-искрящийся привкус русского символизма. Пастернак дублировался и в более общих сборниках русской поэзии. Там были какие-то его ранние стихи (как бронзовой золой жаровень) и что-то из Живаго. Пушкин был в трех коричнево-позолоченных томах, Лермонтов – в четырех черных. Несколько томов Тургенева, рассказы Бунина. Была еще иностранная литература: все эти Теодоры Драйзеры, Галсуорси, Дойлы и Лондоны из англоязычных писателей и все эти Дюма, Стендали и Бальзаки из французов. Была “Легенда об Уленшпигеле.” В какой-то момент эти стройные полочки стали просачиваться родительские книги, которые они покупали в девяностых. Какие-то невероятные издания Кундеры, Набокова (Дар и стихи, не Лолита), Бродского (маленький томик Частей речи), все вперемешку. Как из преисподней, материализовался сборник эссе Джорджа Оруэлла – он стоял и скалил зубы на советскую действительность. Впоследствии эти книги выпорхнули из шкафа, как птенцы из гнезда, и переехали с нами в Москву, но до тех пор случались самые немыслимые парадоксы: Генри Миллер мог легкомысленно облокотиться на плечо Пушкина, Артур Хейли прятался за Тургеневым, подлец Гарри Поттер строил рожицы старикам Тимуру и его команде. Переехав на новые полки, вынужденные ровняться со снобистским минимализмом московских книжных шкафов, все эти неофиты стали пополняться бабочками-однодневками: дешевыми изданиями Азбуки-классики и какими-то другими поделками капиталистических издателей, поспешивших порвать родство с неуклюжим советским братом. К таким книгам, однако, присоединялась всякая идеологическая мошкара: все эти безумные выдаваемые в школах учебники по москвоведению и обществознанию, написанные на языке сложносочиненных предложений, императивных конструкций и умолчаний. Появлялись тоже какие-то новые детские книжки, бросавшие вызов “Слепому музыканту” Короленко и “Симбаду-мореходу.” Потом откуда-то взялась книга “Хороший тон”, написанная на дореволюционном языке, но переизданная в те дни. Были и продукты культурного шока, следствия резкого переключения сознания с советского на “демократическое”, василиски писательских стараний, о которых теперь принято говорить с улыбкой – книга “Сатанинские Зигзаги Пушкина,” стоявшая как памятник эпохи, была примером такого василиска. Шум времени в те дни становился Шумом времен – все было перемешано в доме детства (не только моего). Верно и другое: если советские шкафы были как стены: их строили постепенно и размеренно, храня связь поколений, то шкафы моего детства были, как хворост, который, наспех собрав, бросали в огонь времени. Теперь хворост трещит, и подожженная щепка иногда вылетает из костра и падает где-то неподалеку.
Read more