Бесконечный киносеанс

Досмотрела «Чудо» и… потребуется какое-то время, прежде чем я смогу объяснить, зачем я это с собой сделала

(кадр — чисто я смотрю на сценаристов и думаю: «Нет, ну вы в себе вообще?»)

Я же говорила

Дожидаясь обратного поезда с «Маяка» перекормили с соседкой по купе всех встреченных котиков и песелей.

Соседку Алену будто даже ее шеф-редакторская должность в «Собака.ру» обязывает (хотя она, разумеется, кошатница)

Спасибо Гене Авраменко за фото на память🫰🏻

Это было очень символично на время фестиваля

До наступления суток тишины и интернет-детокса, хочется успеть поделиться другими накопившимися «хвостами».

Например, случилась годовщина экранизации «Завтрака у Тиффани» — обнадеживающего фильма по грустному тексту.

В 1958 году была опубликована небольшая повесть Трумена Капоте (менее 200 страниц) «Завтрак у Тиффани» — печальная история о поиске себя и своих в этом огромном мире, где все друг другу чужие.

Спустя три года вышел одноименный фильм, переписавший дух и намерения оригинального произведения.

Холли Голайтли усилиями обаятельной Одри Хепберн из циничной девушки превратилась в любимицу и ролевую модель на поколения вперёд. А история печального финала обернулась любовным хеппи-эндом.

Рассказываю про историю адаптации и трансформации книги и образа Холли Голайтли.

✨ IV кинофестиваль «Маяк» раздал призы:

🎬 Программа полного метра

✨Гран-при фестиваля — «Малика», Наталья Уварова

✨Лучшая режиссерская работа — Клавдия Коршунова, «Ваня»

✨Лучшая женская роль — Вера Енгалычева, «Видеопрокат»

✨Лучшая мужская роль — Петр Скворцов, «Голем»

✨Лучшая операторская работа — «Падает снег», Тимофей Лобов

✨Лучший сценарий —«Ваня», Клавдия Коршунова

✨Лучший дебют — «было не было», Тима Анисимов

🎬Программа короткого метра

✨ Спецприз жюри за лучшую мужскую роль — Павел Логинов, «Завтра»

✨Лучший короткометражный фильм — «Город сов», Женя Казанкина

Состояние

Безотцовщина — важный сквозной сюжет этого «Маяка». И самое интересное, как фильмы по-разному работают с темой.

В «Малике» суровая традиция душит в девочке желание быть с родным отцом, хотя до него — рукой подать. Ее главное желание — сбежать.

В «было не было» вся история держится на неустанном движке — героиня Веры Енгалычевой готова мерзнуть во льдах, падать под лед, пить с портовыми мужиками и оказаться на краю света в погоне за отцом, за которым бежит с детства. И не может отпустить.

В «Ване» мальчик ищет отца и не готов примириться с подкинутым жизнью вариантом, потому что соседский батя (тут, разумеется, понятно — кто вообще выдержит конкуренцию с Юрой Борисовым?) намного круче. И дело не в его обеспеченности, а в том, какую тихую, беззаботную и счастливую жизнь все эти блага ему обещают. Но в финале этого поиска он совершает то, что кажется невозможным для героини «было не было» — отказывается от поиска, найдя заветного взрослого (иначе говоря, опору) в себе. И это решение, не просто украшает «Ваню» (озаряет весенним солнцем на пустыре, где Ваня отныне главная и несущая «конструкция»), но разрывает заколдованный шаблон: можно быть без отца и не лишиться своей цельности. Хотя это и очень больно.

Наконец, в «Новом доме» история отца (Петр Зекавиц) — то, что разлучает взрослых героев, потому что кто-то должен подумать о благополучии ребенка. И в тандеме дочь-отец итоговое решение принимают вообще не они, а третья сторона — героиня Дарьи Савельевой, отказывающаяся рушить то, что пошатывает в их отношениях само ее присутствие.

Получается, что одни дети кладут жизнь на поиски отсутствующего родителя, другие отказываются от поиска, третьи всячески избегают участи остаться жить с отцом, душащим своим безжизненным патриархатом. И есть совершенно «сторонний» сценарий, в котором судьбу отношений родителя и ребенка решает та, кто частью этих отношений не станет.

Выводов нет, просто радует многообразие выбора и готовность авторов отклоняться от архетипичного сюжетного маршрута. Ведь чего в нашей жизнь только не бывает — уж точно побольше того, что предлагает традиционный наскучивший шаблон, в котором этой самой жизни и нет.

Однажды я посмотрела в кино «Два в одном» Киры Муратовой с Александром Башировым и думала, что сошла с ума…

Сегодня этот опыт повторился с завершающим «Маяк» «Видеопрокатом»

«Ваня»

Сегодняшний день — это один фильм страшнее другого. Как еврейка по отцу до оцепенения боялась на «Големе» Александра Котта с актерскими подвигами Полины Гухман и Петра Скворцова.

«Голема» сменил другой «особый мальчик», «Ваня» — режиссерский дебют Клавдии Коршуновой, ставший комом в горле, потому что в детстве отчасти прошла тот же путь главного героя — мальчика (чудесный Иван Агранович) без отца, узнавшего, что его мама (Анна Шевчук) вот-вот умрет и к этому нужно как-то подготовиться.

Тогда же в их небольшую и уже традиционную для этого «Маяка» укрытую снежным пледом деревню приезжает Немец (Юра Борисов), живший за границей.

В «Ване», начавшегося со страшного диагноза, несколько сюжетных соломинок, за которые отчаянно хочется ухватиться.

Например, друг Вани подкидывает рискующему осиротеть герою идею: а что если обеспеченный Немец — его отец? И тогда кажется, что это история про ребенка, придумавшего себе родителя в случайном взрослом, чтобы не остаться в этом мире одному.

Есть эпизод с соседской медсестрой, отрицающей необратимость маминого диагноза. Потому что «все помрем» и «чего только в жизни не бывает». Ваню это обнадеживает. И тогда кажется, что это история про ребенка, который заколдует страшную болезнь, лишь бы мама всегда жила.

Есть сцены, в которых мама пытается подготовиться к своему уходу: составляет завещание, узнает про детдом для сына. И в этой спокойной рутине угадывается ее самая жуткая сторона — угасающая мама бессильна помочь своему ребенку.

Наконец, есть анекдотичная сцена с уволенным за профнепригодность врачом — той самой, что поставила маме смертельный диагноз. И тогда может это святочный рассказ про чудо, которое отменяет все плохое? Ну, как минимум, уход родителей.

В общем, амплитуда «Вани» — это четыреста самых разных ударов.

Но подкидывающий нам эти надежды и тяжеловесные обещания фильм то и дело их отменяет и не держит, отвлекаясь по сторонам и не давая возможности побыть с ними подольше. В фильм непросто войти как в стужий дом и в нем тяжело находиться как на приеме у врача, опасаясь услышать медицинский приговор.

Героиня Анны Шевчук невыносимо холодна — полная противоположность героя Бардема из «Бьютифул», которого безуспешные попытки пристроить детей добьют раньше болезни.

В «Ване» есть моменты, в которых, во-первых, невольно думаешь, что на этих мам никакой норвежской соцопеки из «Фьорда» не хватит, а, во-вторых, начинаешь сомневаться, любит ли она сына и как сильно? Если любит, то почему ее объятия такие колючие?

Ваня утайкой наблюдает с улицы, как счастливые дети Немца смотрят советского «Заколдованного мальчика» про героя, взявшего за себя ответственность. И, кажется, посыл оттаявшего к финалу фильма именно в этих подшибякиновских «дальше сами».

Маршрут этого «дальше» неизвестен, но, когда бредешь по залитому весенним солнцем полю кажется, что не пропадешь.

Какие-то вещи не меняются

Лаконичность отзывов, к которой я стремлюсь

«Фьорд» Мунджиу очень близок не только к «Анатомии падения» Трие, выслушивающей прения сторон в рамках семейного права и крепкой кинодраматургии, где зритель — тоже присяжный и судья. Это еще и фильм-побратим старой-доброй «Охоты» Винтерберга.

Там и там в схватке взрослых страдают дети, которые — разменная монета. Там и там прикидывающаяся чуткой система так страшится недобдеть, что перегибает палку, рискуя ее сломать. А с ней ломает людей и их судьбы.

Во «Фьорде» мне немаловажной показалась соседка главных героев, адвокатесса Мия, у которой личный интерес и конфликт этих интересов. А потому она как тот самый водный пролив между двух гор-сторон, традиции и прогресса, обоюдных перегибов. Немаловажный в сюжете и ее отец на инвалидной коляске, тщетно пытающийся умереть, в чем ему отказывает даже настолько прогрессивное общество.

Это, конечно, включает в круг свидетелей еще одного «участника» — аменабаровское «Море внутри» с героем Бардема, много лет прикованного к кровати после тяжелой травмы спины. Годами он пытается добиться от государства простой, казалось бы, вещи — самостоятельно распорядиться собственной жизнью и проститься с ней через эвтаназию. И годами получает отказ: от государства, церкви, пролайферов и близких. Мы за свободы, но с условием, чтобы эти свободы укладывались в нашу картину мира.

Из нашей части света «Фьорд» смотрится перевертышем: у нас эта история была бы зеркально другая. Про то, как соцслужбы слепы и глухи к судьбе детей из по-настоящему неблагополучной семьи. А герои по ту сторону оказались бы перед неразрешимой дилеммой: где лучше детям в реалиях нашего мира?

В «Промерзлой земле» Светланы Тюльбашевой есть эпизод, когда главная героиня узнает, в каких чудовищных условиях живут соседские дети при живой, но невменяемой матери. Она бьет тревогу и рассказывает мужу о намерении вызвать соцопеку. А тот ее не без весомых аргументов отговаривает: ты не представляешь, что с ними сделает опека и в какой ад превратится их жизнь в детдоме. И героине на это нечего ответить — она живет в той же действительности и хорошо ее знает. Тогда как поступить? Как правильно?

Никто этого не знает: ни Тюльбашева, ни Винтерберг, ни Аменабар, который высмеивал высокомерие церкви, но опирался на христианское милосердие, ни Трие, водящая нас почти три часа темными сценами супружеской жизни, ни Мунджиу.

Знают, кажется, только дети, бегущие навстречу друг к другу. Но этих детей никто не слушает.