Gärten und Straßen

Энн Карсон. «Автобиография красного». Перевод Юлии Серебренниковой. No Kidding Press
Сегодня Шведская академия присудила Нобелевскую премию по литературе Энн Карсон, и у российского читателя были все шансы узнать, кто такая лауреат - две её книги выходили по-русски. Но если вдруг нет, то коротко: канадский профессор древнегреческого, которая пишет так, будто Сапфо пустили в круглосуточное кафе на автовокзале.
Жанр Карсон тут указан просто: роман. Только это роман в стихах, перед которым стоят эссе о древнегреческом поэте, фрагменты, которые этому поэту якобы принадлежат, и три приложения в духе логической задачки. В конце еще и интервью с поэтом, умершим двадцать шесть веков назад. Звучит как постмодернистская игра для аспирантов. На деле в книге всё как в нормальной жизни: сначала долго и непонятно, а потом такоооооое!
Из школьного сочинения героя: «Однажды появился Геракл убил Гериона увел стадо». У Карсон Геракл никого не убивает. Он просто уходит, а это, как известно, хуже. Это книга о том, как с этим жить: красному застенчивому чудовищу, которое прячет крылья под огромным пальто и смотрит на мир через видоискатель, потому что напрямую на мир смотреть больно.

Книга очень смешная. Бабушка героя между делом вспоминает, как Вирджиния Вульф подошла к ней на вечеринке, а Фрейд подарил ей собачку. В аргентинском танго-баре певица в смокинге к утру оказывается психоаналитиком. Юмор у нее, что у Вуди Аллена в лучшие годы: невротический и очень грустный.
Хеппи-энда нет, развязки толком тоже: книга обрывается на полуслове, но так и надо, вы просто поверьте, а поймёте потом – когда прочитаете.

На литературном карнавале «Смысловой 226» автор сообщества Сергей Захаров и креативный директор Анастасия Ханина рассказали о новостях проекта. Среди тех самых первых дописанных пяти книг одна выйдет у нас, причем выйдет до конца этого года. Скоро расскажу.

Сегодняшний «Наблюдатель» — про «Одиссею». Вообще про новые переводы, но немножко и на экранизацию пришлось.

Светлана Тюльбашева. «Проклятая земля» (Рипол Классик)

Русская заброшенная усадьба давно ушла от искусствоведов к людям с фонариками. Теперь это локация. В России двадцатых годов XXI века готический замок существует в двух экземплярах: как объект культурного наследия и как точка на карте сообщества «Паранормальная Россия». На этом раздвоении Светлана Тюльбашева и строит свой новый роман.
Её первый роман, «Лес», помнят все, кто следит за русским хоррором: две москвички теряются в Карелии, и оказывается, что страшнее леса только люди, которые в нём живут. Хтонь в нескольких часах езды от столицы. В «Проклятой земле» эти часы отсчитываются буквально: Тверская область, «три часа езды от Москвы», деревня Асташово.
Завязка не готическая, а отчаянно бытовая. Программист Лёша, его жена Аня и маленький Лев, сын Лёши от первого брака, продают всё: московскую квартиру, самарскую, даже криптовалюту. Деньги уходят в глэмпинг на поле у леса. Тема глэмпинга стремительно входит в современную прозу: недавно мы читали про карельский глэмпинг у Анны Лужбиной в «Крууге». Открыться надо через месяц, а на кухне собран только ряд нижних шкафчиков. Дальше по дороге стоит усадьба графа Астафьева. В 1906–1908 годах у графа один за другим умерли все дети, а в 1909-м он вместе с женой исчез. В гардеробных остались платья, в сейфе деньги, в спальне россыпь драгоценностей, а на заснеженной дороге не было ни одного следа. Задача из Агаты Кристи, только запертая комната размером с целое имение.
Повествование идёт тремя линиями. Первая — настоящее время, в третьем лице, вплотную к Ане. Вторая — воспоминания дочери деревенской ведьмы, от первого лица. Третья — посты того самого интернет-сообщества с комментариями подписчиков. Читатели на глазах выдвигают версии: граф-маньяк, графиня-психопатка, проклятие, призрак. Это Уилки Коллинз с его «Лунным камнем», а заодно и «Дракула» с письмами, дневниками и вырезками, только подшивку документов теперь ведут коллективно. Ведут смешно: админ банит «умников», ищущих исторические неточности, и ревнует к блогерше, которая «украла их историю». Хор читателей стал полноценным персонажем. В двух линиях из трёх страшное приходит как чей-то пересказ, и мы вместе с подписчиками решаем, кому верить. В третьей оно стучит в окно само.
Пугает здесь сам фон, задолго до всякой мистики. В деревне не лают собаки, ставни закрыты даже днём, а соседи приветливы до оторопи.
Главы называются «За два месяца до открытия глэмпинга», «За полтора месяца», «За две недели». Роман идёт к дате открытия, как к дедлайну, и к финалу разгоняется настолько, что оставляет позади и гоголевскую хтонь, и тихую тревогу Ширли Джексон. Но вообще-то в этом готическом романе роль родового проклятия исполняет юнит-экономика. Пятнадцать шатров вместо восьми, баня, переставленная за границу участка, — вот настоящая завязка трагедии. К этому добавляется удалёнка: Аня с выключенной камерой сидит на созвонах вместо мужа, пока он размечает поле колышками. Один полуспойлер, всего один: жена подозревает мужа, а он стоит себе в чистом поле. Страсть направлена на землю, и земля отвечает взаимностью.
Это хоррор о любви и формах, которые она принимает. Любовь материнская — властная, холодная, собственническая. Супружеская — когда один мечтает, а другая растворяется в чужой мечте. И любовь, которой так и не нашлось названия: женщины к ребёнку, который зовёт её мамой, но тянется к отцу.
А самое страшное в «Проклятой земле» не то, что земля проклята. Страшно, что она куплена, оформлена, размечена колышками — и за неё ещё платить и платить.

9 и 10 октября «студия десять» играет премьерные спектакли «Родченко Степановой» (реж. Алесия Некрасова), и это очень хорошо.
Кажется, серьезный разговор о природе и границах искусства сегодня возможен только с заходом через карнавализацию, буквально буффонаду. Из-под выбеленных масок проглядывает трагедия, но под ними же живёт и любовь. Разговор об искусстве, которое рождается не из свободы и излишка, но из ограничений и недостатка.
Вечный сюжет оказывается нужным привязать к конкретному времени, приземлить — и именно тогда он
становится хронотоплесс настолько, чтобы каждый из нас мог его присвоить и прожить.

Идите и смотрите

Книжные и околокнижные боксы, пришедшие недавно.

Доктор Ватсон приступает к АМ(!)пакингу бокса от Смысловой 226, в котором дождевик для прогулок с ним же.

И милый бокс с уточками от «Книгуся», книгами уже завладела Аня, читает и пересказывает открытия.

Анна Каренина — любимая женщина театральных режиссеров, в последние годы настоящий каренинский бум. Спектакль Егора Перегудова «Каренина. Том 2» ждали. И ждали не зря. Очень хороший спектакль. Подробнее поговорим в «Наблюдателе».

Дон Трипп. «Джорджия». Пер. с англ. Иры Филипповой. (Бель Летр)

В 1921 году в нью-йоркских Галереях Андерсона Альфред Стиглиц вешает 145 своих фотографий, из них 46 — снимки одной женщины, и на всех обнажённых лицо аккуратно отрезано. Три тысячи человек приходят и, упоённо забыв про искусство, описывают «пупок, бугорок Венеры, подмышки, позвонки… капли влаги на верхней губе». Женщина, чьё лицо отрезано, лежит весь следующий день в постели с задёрнутыми шторами и думает: что я наделала. Её зовут Джорджия О'Кифф, ей тридцать три, и она только что стала самой знаменитой художницей Америки — правда, способом, который выбрала не она.
Перед нами роман про то, как тебя любят так сильно, что от тебя почти ничего не остаётся.

Формально «Джорджия» — роман-биография, такой жанр, где обычно великую покойницу берут под локоть и выводят на публику в лучшем платье. Трипп делает наоборот. Пишет от первого лица, в настоящем времени, короткими главами-кадрами — получается контрольный лист фотографа: вот дверь, вот рука, вот ссора, вот спина, вот снова дверь. Стиглиц старше почти вдвое, женат, гениален и невыносим; он действительно первым увидел в её угольных рисунках то, чего до неё не было, и он же двадцать лет объяснял публике, что именно она нарисовала.

Про прототип известно достаточно, чтобы любой роман выглядел скромнее и беднее жизни. Учительница рисования из техасского Кэньона, выросшая среди пшеницы в Сан-Прери, штат Висконсин; чтобы не бежать на почту за очередным его письмом, она берёт ружьё и расстреливает жестянки в долине — «будто мой голод можно было расстрелять вдребезги». Потом много, много, много всего, в том числе дом в Абикиу, купленный целиком ради одной двери, которую она потом напишет десятки раз и откроет ровно однажды — перед его смертью. Обложка Life. Ретроспектива в Уитни в семьдесят лет с хвостиком. Макулярная дистрофия, горшки из глины на ощупь, девяносто восемь лет и единственный совет молодым художникам: «Иди домой и работай».

Роман целиком выстроен на том, как мужская критика двадцатых объяснила стране, что гигантские цветы О'Кифф — это, деликатно говоря, автопортреты, и как художница полжизни это разгребала: давала интервью со своими формулировками, а потом с удовольствием наблюдала, как критики переписывают её слова своим почерком. Настоящая О'Кифф отбилась знаменитой фразой: вы постояли перед моим цветком, навесили на него все свои ассоциации и написали, будто я вижу то, что видите вы, — «А Я НЕ ВИЖУ». Трипп пишет, как человек отбирает у чужих обратно право на собственное описание. «Я много работала над созданием новой легенды вместо той, которую создал для меня он».

В Америке «Джорджию» напечатали в 2016-м, она дошла до финала New England Book Award и получила премию Мэри Линн Котц за литературу об искусстве, после чего Трипп взялась за книгу о Жаклин Кеннеди («Джеки» тоже вышла в «Бель Летр») — видимо, окончательно уяснив, что её тема женщины, за которых всё уже рассказали другие. Книга про то, что происходит, когда тебя настолько талантливо любят, что потом уйма лет уходит на ремонт. Иди домой и работай.

Эрнан Диаз. «Доверие»
Пер. с англ. Дмитрия Шепелева (Строки, Альпина.Проза)

Когда Дуа Липа призналась, что эта книга по сути познакомила её с мужем, мировой рейтинг книги взлетел до небес. Впрочем, этот роман настолько хорош, что не нуждался бы в протекциях, но мы-то знаем, что благодаря им про хорошие романы узнают больше людей.

Итак, часть первая, чинная донельзя. Роман некоего Гарольда Ваннера «Обязательства»: нью-йоркский патриций Бенджамин Раск, наследник табачной империи, человек с талантом к деньгам и полным отсутствием таланта к людям, женится на эксцентричной аристократке Хелен, делает на крахе 1929 года неприлично много денег и теряет жену — где-то в швейцарской клинике, на фоне гор и медицинских экспериментов. Добротная ретро-проза про ревущие двадцатые: мебель в чехлах, люстры в коконах, сигары, сотерн, Морган заходит на огонёк, сервизы, перемены блюд. Прекрасно сделано. Немного музейно.

А потом Диаз выдёргивает скатерть.
Вторая часть — «Моя жизнь», неоконченные мемуары реального (ну то есть вымышленного конечно, но как бы реального) финансиста Эндрю Бивела, который прочитал ваннеровский роман, узнал в нём себя и пришёл в тихую аристократическую ярость. Мемуары он диктует, чтобы «отмести небылицы». Местами текст обрывается на полуслове и переходит в служебные пометки — впишите здесь про Милдред, добавьте здесь что-нибудь трогательное.

Третья часть — мемуары Айды Партенцы, той самой нанятой девочки, которая эту трогательную душевность и вписывала: дочь бруклинского наборщика-анархиста, двадцать с небольшим, умеет печатать быстро и врать красиво. Именно её отец, кстати, произносит одну из главных цитат романа (если роман вообще можно свести к цитате):
«Фикция безобидна? А как же угнетаемые массы, довольные своей долей, потому что свыклись с ложью, изливаемой на них? Вся история — сплошная фикция, фикция с армией. А реальность? Реальность — это фикция с неограниченным бюджетом».
Бивел не спорит с романом о себе — он его переписывает. Когда Айда идёт искать книги Ваннера в крупнейшую библиотеку страны и не находит ни одной, объяснение только одно. Бивел формулирует без ложной скромности: «Моя работа — это быть правым. Всегда. Если я оказался неправ, я должен использовать все свои средства и ресурсы, чтобы так согнуть и выровнять реальность в соответствии с моей ошибкой, что она уже не будет ошибкой».

Четвёртая часть — дневник Милдред, той самой кроткой жены, чей «тихий нравственный пример» всё это время лепили чужие руки. Писан он в швейцарском санатории: сокращения, обрывки, колокола, Шёнберг, морфий. И это – совсем другая версия событий. Снова.

Прелесть в том, что ни одна из четырёх версий не объявляется правдой — просто каждая следующая проступает сквозь предыдущую, как подмалёвок.
Лонглист Букера и Пулитцеровская премия 2023 года, если нужны гарантии качества. Хотя после этого романа к внешним гарантиям доверия никакого.

Пока мы изо всех сил согласуем обложку русского издания с правообладателями, чтобы отправить в типографию, напишу о книге, которую мечтаю подержать в руках.

Человек сорок лет проработал редактором отдела прозы в The New Yorker. Через его руки прошли Джон Апдайк, Джон Чивер, ещё один Джон – О'Хара, Юдора Уэлти — то есть добрая половина американской литературы ХХ века писала так, как писала, потому что Уильям Максвелл предлагал вычеркнуть вот это и переписать вот то. В 1951 году, когда «Над пропастью во ржи» выбрали книгой месяца, именно Максвелла попросили написать о Сэлинджере портретный очерк для бюллетеня Book-of-the-Month Club. Это один из очень немногих текстов о Сэлинджере, на который классик согласился. Сам Максвелл при этом написал шесть романов. За последний, «Пока, до завтра!», в семьдесят с лишним получил Американскую книжную премию. Умер в 2000-м, в девяносто один год, через восемь дней после жены, — тоже своего рода литературный поступок.
По-русски его до сих пор не было. Теперь будет. И это, без преувеличения, событие.

Зимнее утро в иллинойсской глуши начала двадцатых, выстрел – убит фермер-арендатор Ллойд Уилсон. Шестилетний сын находит отца в коровнике: «Папа мертвый! Сидит с открытыми глазами, но он мертвый». Чуть позже выяснится деталь, из-за которой местная газета несколько дней не решалась ничего печатать: убийца отрезал мертвецу ухо и унёс с собой. Классическое начало детектива, но рассказчик – не сыщик, а пожилой человек, который пятьдесят лет назад был тощим неспортивным мальчиком, дружившим с сыном убийцы. Они играли на стройке отцовского дома, расходились в сумерках, «говорили „Пока" и „До завтра"». А после того выстрела мальчики встретились ровно один раз, в коридоре чикагской школы, полтора года спустя.
«Он ничего не сказал. Я ничего не сказал. Мы просто продолжили идти».
И именно это преступление, которое в романе расследуется. Не убийство — оно раскрыто на тридцатой странице. Расследуется то, что подросток не нашёл двух слов для другого подростка, у которого только что рухнула вся жизнь. И саморасследование это тянется полвека.
«Так или иначе, рассказывая о прошлом, все мы врем как дышим».
Ну а раз память врёт, рассказчик берёт и достраивает недостающее, как тот недостроенный дом. Он выдумывает — честно предупредив об этом читателя — кухню Смитов, старую белую лошадь, в шею которой мальчик утыкается, когда надо поплакать, разговоры двух фермеров, у которых «на двоих четыре общие руки», и то, как чудовищная и обыкновенная разносит две семьи в щепки. Есть человек, которому впервые в жизни хорошо: «Я никогда в жизни не был счастлив. И ни за что от этого не откажусь». И есть другой, у которого забрали жену, детей, ферму и смысл.
И есть собака, которая не дождётся мальчика, хотя он всегда возвращался из школы по этой дороге.
Ортега-и-Гассет, которого Максвелл цитирует, сказал, что жизнь сама по себе — вечное кораблекрушение. Роман — опись того, что при этом кораблекрушении тонет.
Катарсиса и искупления не будет, не уподобляйтесь собаке из романа, не ждите. Есть только скульптура Джакометти «Дворец в четыре часа утра», в которой нет сплошных стен и можно ходить сквозь них, — единственное место, где, как говорит рассказчик, возможно исправить сделанное, откатить систему к последней устойчивой конфигурации.
Если вам когда-нибудь случалось не сказать нужного слова нужному человеку (а кому не случалось?), читается особенно остро. «Жизнь — дело нешуточное», – говорит в романе тётя Дженни. И какой здравомыслящий человек станет с ней спорить.

Выйдет в переводе Иры Филипповой.

Сегодняшний эфир — про самую опасную, самую обсуждаемую и самую недочитываемую книгу ХХ века: «Улисс».

Роман самого популярного блогера в мире Мистера Биста (MrBeast) выйдет в издательстве «Альпина.Проза».


В феврале 2027 года в издательстве «Альпина.Проза» выйдет книга «Самые опасные игры» — дебютный роман Джимми Дональдсона, более известного как MrBeast, написанный в соавторстве с одним из самых популярных авторов триллеров Джеймсом Паттерсоном. В центре сюжета — сто участников опасного соревнования, главный приз которого составляет один миллиард долларов.

Книжный проект, над которым сейчас работает едва ли не весь мир – в рабочей переписке всё больше издателей со всего мира, и это впечатляет уже сейчас.

Авторы о проекте:

«Я встретился с MrBeast в его студии, мы несколько часов разговаривали и пришли к идее, которую нам обоим было невероятно интересно превратить в роман. Думаю, эта история захватит читателей по всему миру». Джеймс Паттерсон.

«Мы оба хотим вдохновить людей по всему миру читать больше, и я надеюсь, что эта книга также откроет дорогу другим создателям, которые хотят заниматься литературой». MrBeast.