Жизнь на Плутоне

Палач плачет, а яд приносит. За эти дни он узнал Сократа как благороднейшего из людей — чуть напоминает набоковского месье Пьера, только Цинцинната от дружбы палача-пошляка воротит, а Сократов тюремщик искренен и приговоренный ее чистосердечно принимает, как бы возвращая контроль над совсем не картонным спектаклем. Его казнь, как давно заметили, не ошибка, досадное стечение обстоятельств или несовершенство сограждан. Это закон, который исполняется помимо того, что о нем соображают исполнители, и помимо того, что о нем воображает приговоренный. Весь день Сократ обходит Время стороной: рассуждением выводит душу за его пределы, надеждой перебирается на тот берег, доказывает, что до рождения уже был, и что после смерти будет. Время и не спорит. Переиграть смерть Сократ берется, взяв в союзники вечность, — а вот чем она от времени отличается, сказано так же, как про равные-неравные палки: те кажутся то равными, то нет, смотря кому и когда. То же и тут — дана смерть, а вечность приходится учреждать, и учреждает ее тот, кому именно сегодня и умирать: сегодня они ему кажутся разными.
Кожев писал, что отсутствующий в «Федоне» и все-таки его написавший Платон сознательно сделал аргументы Сократа зыбкими, чтобы показать невозможность личного бессмертия. Философа влечет любовь к Мудрости, словно намагниченный камень, а объект влечения вполне может статься и пустой породой. И не любовь ли это к Смерти (плакальщицу-Ксантиппу с ребенком на руках в самом начале диалога просто уводят прочь), как оболочке, в которую может быть завернута мудрость? Получается, что, высвобождаясь из одной оболочки (телесной), философ неудержимо тянется к другой. Что же остается у Сократа кроме силы этой любви? Собственная прижизненная программа — заранее получше подготовиться ко встрече с Истиной, раз тут ее не доискаться. Жизнь дает время работать с этим отсутствием, тогда как смерть пока не дала ничего, кроме повода для надежды. Поэтому эротическое влечение к Мудрости удерживает философа в жизни даже тогда, когда обещает увлечь его за борт. И это уже осознанный прижизненный проект, которому нечего перепоручить потустороннему: все, что зависит от Сократа, должно совершиться здесь и сейчас. Этические благоглупости про «приготовление к смерти» наполняются конкретным содержанием — воспользоваться временем целиком, не принимая силу своей любви за доказательство того, что обладание ее предметом гарантировано.
В голом результате «Федон» оказывается хитро закрученным признанием в недоказуемых посылках — и знания, и бессмертия, — освященных «доброй надеждой». Признанием после приговора. Лукаво отказав себе в искусстве создания мифов, Сократ заканчивает последним мифом — об истинной земле, где краски ярче и лето теплей. Этот миф он вытягивает как заклинание, пропетое рассветной птицей — петухом Асклепия — перед самым закатом. Отдаваясь на поруки надежде и не расписываясь в собственном всезнайстве.

Если есть то, о чем мы всегда толкуем, Прекрасное или Благое само по себе (впоследствии аргумент Декарта), то и душа была до рождения, а без одного нет и другого. Симмий соглашается, что ему это одинаково очевидно, и говорит, что довод нашел «прибежище». Наш современник без тени академизма мог бы заметить, что о «равенстве» мы узнаем на уроке арифметики. До урока все вокруг просто похоже одно на другое или же не слишком похоже. Сократ возразил бы, что учитель ничего не вложил извне, а только напомнил, — иначе как бы ученик понял объяснение? И ведь верно, что различать равное от неравного мы умеем загодя. Но глядя на палки, мы замечаем лишь то, что одна чуть длиннее: нам дана разница, и дана всегда, оттого палки и кажутся неравными. Равенство же — имя для разницы, которой нет, и ее никто не видел, ее устанавливают a posteriori: считают на счетах, меряют линейкой. Мерка не извлекается из памяти, мерка учреждается, и у нее есть дата рождения — хотя бы тот самый урок арифметики, на котором мы научились ею пользоваться. Равенство узнано из времени, но Время у Сократа — текучая вода забвения, в которой отражается неизменный и вечный Сократ, уже сменивший своих небесных господ.
Разговор приобретает новый поворот, когда Сократу приводят доводы о лире и гармонии и ткаче и его последнем плаще. Гармония, будучи бестелесной и прекрасной (как душа), исчезает вместе с разрушением инструмента; ткач (душа), изготовивший и износивший сотни плащей (тел), еще не факт, что свой последний плащ переживет. Аргументы кажутся всем, включая Сократа, убийственными, но тот выворачивается — выговариваемые Сократом благие истины не перестают быть собою даже если Сократ косноязычный невежда. После долгого молчания Сократ снова бросается в бой — гармония не бывает настроена лучше или хуже, чем она есть, а души бывают — выходит, у дурной души гармония расстроенная; и гармония струнам не перечит, а душа телу — сплошь и рядом. Сократ как будто контрабандой усаживает на место «гармонии» самого бессмертного музыканта, который продолжает играть, меняя инструмент за инструментом. Но как же доказать бессмертие такого музыканта?
Сократ оглядывается назад и вновь рефлексирует относительно собственного невежества, даже мировой ум Анаксагора ему не помог: Анаксагор объявил ум причиной всего, но объяснял происходящее воздухом, эфиром и водой. Двойка у него получается не оттого, что к единице прибавили единицу или от тройки ее отняли, а оттого, что единицы «причастились» Двойке (ровно так же Сократ удваивает прекрасное, доставая из-за пазухи его «идею»). Как получается это удвоение, он и сам не знает: прекрасное прекрасно через Прекрасное-само-по-себе — через присутствие, общение или еще каким способом, на этом он не настаивает. Ответ, говорит, простодушный, зато безопасный: за него держатся, чтобы не упасть. Все двоемирие висит на посылке, о которой не спрашивают, и на связке, которая неизвестна.
Затем идет изящный софизм про четное и нечетное и про то, как нечетное никогда не станет четным — тройка, например, не станет четной, оставаясь тройкой. Прибавим единицу — получится четверка, но тройку этим не опровергнем. Снег тоже не станет теплым снегом — просто растает. И душа, приносящая жизнь, не примет смерти. Но почему ей не исчезнуть, как снегу или тройке после прибавления или убавления единицы? Сократ сам замечает, что тут требуется еще одно условие: бессмертное должно быть неуничтожимым.

Затем следует немного сомнительная риторика про самоубийство и принятие смерти, которое потом поднимут на щит стоики. Дескать, смерть — ровно то, к чему философы и стремятся, отвергая телесные чувства и наслаждения как помеху знанию, а стало быть, смерть философу не страшна. Что не страшна — еще куда ни шло — порой, по слову Джона Сильвера, живые действительно завидуют мертвым, но из нестрашной она в два хода делается для философа даже желанной, и это бесстрашие куплено самой дорогой монетой — надеждой на знание хотя бы в посмертье. Запрет же на самоубийство «обосновывается» загодя, еще до всякой софистики, двумя доводами. Первый — из тайного учения: мы-де посажены под стражу, и отпирать себе дверь не комильфо. Сократ сам оговаривается, что учение это нелегко разглядеть и само по себе оно невнятное. Второй — что человечество есть скот, принадлежащий богам, а хозяевам перечить не положено. После чего довод о том, что от хороших хозяев, — а богобоязненный Сократ их таковыми считает, — не бегут, Сократ парирует той же надеждой на мудрость и благость новых хозяев в загробье. В обоих случаях философ подобен рабу, который слишком покорен или осмотрителен, чтобы решиться на побег.
Затем Сократ пускается в рассуждение о бессмертии, и оно сводится к трюкам с противоположностями, которые не существуют порознь: большее возникает из меньшего и наоборот, и между ними всегда два встречных хода — растет-убывает, засыпает-просыпается. Песок в песочных часах убывает в одной колбе и тем самым прибывает в другой. Из этой взаимообусловленности якобы и следует бессмертие души: из живого возникает мертвое, стало быть, и обратное тоже верно, иначе все давно бы вымерли. Но ведь песочные часы кто-то должен перевернуть. То, что одно и то же может расти и убывать, двигаясь по дороге, проезжей в обе стороны, еще не означает, что такова и дорога от живого к мертвому. Почему противоположность состояний должна обеспечивать проезд в обе стороны? Обратный ход — возвращение — Сократ получает даром, вместе с самой противоположностью. Душа, бессмертие которой требовалось доказать, пришита к доводу, как подкладка к плащу: держится, пока не износился плащ.
На всеобщем пути к неучености нас ожидают завалы из полузабытых знаний, и Сократ обращается к своим же школьным истинам, миллион раз с тех пор переписанным в тетрадки прописью — «эйдос» и «анамнесис», слова греческие и ученые, смысл которых от всеобщего употребления совершенно износился. Две палки, равные на глаз, напоминают о равенстве, не равном ни одной из двух палок. Получается идея равенства — вечная палка, подвешенная в вечности над головой равняющих. Сопоставляя две палки, мы замечаем, что до равенства обе они не дотягивают, а заметить недостачу можно лишь сопоставив с образцом — стало быть, образец мы знали прежде палок, которые дети норовят подобрать с земли, едва научившись ходить. И даже прежде, чем начали видеть и слышать, — стало быть, равенство было у нас в голове прежде, чем эта голова появилась на свет.
Само узнавание часто основано на подобии. Одно похоже на другое, так и тянется учебная процессия. Однако как узнавание из подобия приводит к «истине» о припоминании вечных «идей» о равенстве, сходстве и подобии? Всегда можно остановиться и сказать: Симмия по портрету мы узнали, потому что когда-то с ним виделись (на рынке или на Агоре, если по-ученому) и когда-то научились отличать изображение на картине от того, что или кто на ней изображен. Но это всегда момент после рождения — откуда следует, что до? Такого вопроса сократовские подпевалы не задают — лишь кивают да поддакивают, а единственное возражение, которое допускается, философ задает себе сам: может, мы с этим знанием родились и знаем всю жизнь? Нет, знающий должен уметь дать отчет, а отчитаться умеют немногие, стало быть, многие — забыли, так и не сведя счетов с забытьем. Один все-таки пикнул: а если знание приходит с самым рождением? — И теряется в тот же миг? — И умолк.

Опыт чтения "Федона"
Когда Сократа приговорили к смерти, он и не знал, когда приговор исполнят. В общем, от неприговоренных он не слишком тогда отличался. Отсрочка была вызвана верностью обычаю или, если по-нашему, суеверию. Не все ли равно, когда посольство доплывет из Делоса, но вмешались противные ветра, не дававшие кораблям наспех пристать к берегу и давшие Сократу лишнее время жизни. Сократ не знал, когда он умрет, зная, что он умрет. Вот и первый камень или бревно (не равные друг другу), заложенные в академический курс незнания. Приговор ничего не изменит. Дуновенья Эола или суеверия сограждан — такие же кирпичи или бруски незнания. Ведь за отсрочкой могло статься и помилование (хоть и говорят, что ученые афиняне его не знали). Да и Сократ мог сбежать благодаря друзьям-заговорщикам, что, впрочем, было бы не в его правилах. Вот — хоть одна крупица знания. Или же — что было бы, напротив, совершенно в сократовских правилах, — он мог так взбаламутить умы стражников или судей, что они отпустили бы его на все четыре стороны. Вот мы и не узнали ничего нового. Сократ умер, но умер бы он и без приговора. Весь разговор-то и сводится к Времени и суевериям.
Но что это за приговор такой, когда ты окружен друзьями и свободно с ними беседуешь так, будто приговор ничего не значит? Все возникает из перекатов и перепадов противоположностей — как узнать, что ты заключен в тюрьме, если в дни заключения не можешь свободно побеседовать с друзьями, освобожденный от кандалов? Вечное самотождество заключения или иной формы несвободы быстро превращает узника в животное, не способное к осознанию своего положения. Во вредное и больное животное, которому отказано в знании.
Кожев писал, что Платон, не желая спорить на базарной площади с кем попало не пойми о чем, ушел беседовать с «надежными» друзьями в частный сад, королевски махнув рукой на остальной мир. Так и вышла Академия — кружок, которому нет дела, случилось ли что-нибудь вовне. Со временем таких академий развелось без счета, и многие дожили до наших дней под именем монастырей. Академик с негодованием отвергнет предложение стать царем, которого, впрочем, ни один царь ему, по понятным причинам, не сделает. Только Ивану-дураку сделали. В Сиракузы Платон, по Кожеву, ездил выпрашивать у богатенького буратино участок под академию. Государство же в «Государстве» — карикатура на академию, какой ей следовало бы быть. Только первая академия открылась пораньше и сразу в тюрьме, где и разделались с Сократом. Платон на учредительное собрание не явился.
Перед смертью Сократ принялся писать стихи, усомнившись в правильности толкования снившегося ему всю жизнь сна. Он усомнился в том, что ему следовало заниматься философией, высшим из мусических искусств, и попытал себя в поэзии, изложив в стихотворной форме уже знаемые им наизусть Эзоповы басни. Платон показывает на пальцах как зыбкое сомнение претворяется в самое твердое незнание — ни одного нового, не знаемого ранее мифа Сократу в голову не пришло — ни создать, ни просто так. Пока что. Наш король философов как бы между первых строк уже заголен.