любимый канал ментов и детей

Я, провинциалка, встречалась с часом пик только в маршрутке, когда приходилось в три погибели сгибаться в газели или гордо стоять в "Пежо" с высокими крышами. Но сегодня я не о том, как дурно утром в метро, а о том, в какую страшную тоску меня это вгоняет.

Мы с В. очень много думаем о том, как спасать Россию. Но в народ не пойдешь: это он тебя по утрам ударяет локтями в лицо. К интеллектуалам тоже не пойдешь: они, скоты бесталанные, дадут тебе ссылку на свой патреон и только. И вот мы сидим с В. на кухне, и я вопрошаю в пустоту: "А в Латвии еще нужны учителя русского языка?"

Мне самой дурно, что я тоже злая и невыносимая, что тоже бесталанная и себялюбивая, но, боже мой, я готова не быть такой, но нельзя, ведь постоянно так больно от пренебрежительных взглядов, от безразличия, от грубости. Мне, ушлой провинциалке, очень тяжело, когда зла так много и так одновременно. Мне бы вынести свое несовершенство, а они не слышат и набивают меня своими грехами по самые уши, эти русские люди.

Спасите Россию за меня, я точно не справлюсь.

С репетиторством в последнее время у меня очень плохо, ведь лето - время, которое проходит в домашней духоте, потому что денег нет даже на сиги.
В полном отчаянии я соглашаюсь учить одного мужчину. Время занятия катастрофическое - девять вечера, ведь у него магазин в тц в Зюзино. Попытка не пытка, думаю я.
И вот является ко мне этот мужчина: одет в богатый велюровый спортивный костюм с узорами, в руках какой-то из айфонов. Я важно сажусь и объясняю ему, чем мы будем заниматься ближайший час. В середине объяснения он прерывает меня и говорит: "Я не знаю алфавит".
Затем была череда женщин, которые звонили и предлагали мне ехать на электричках к ним домой, туда, где не ловит телефон. Когда на середине пути к кому-нибудь из них я понимала, что город Видное, например, - это не мое, и звонила им сообщить эту новость, они обиженно отвечали: "Как хотите".
Ладно, это происходило с людьми с Юлы, которые славятся своей беспардонностью и страстью к халяве, но то, что я сейчас хочу вам рассказать, случилось со мной на "Ваш репетитор".
Сейчас в двух словах расскажу, что такое "Ваш репетитор" - это сайт, который за кое-какую комиссию дает площадку для анкет репетиторов. Сайт показывает вам что-то в духе: "Ежемесячный доход с этого заказа будет составлять 12000 рублей". И вот с этого выдуманного дохода он берет с вас деньги - две или две с половиной тысячи рублей. Но сайт не учитывает одного: клиенты - долбоебы. А еще то, что клиенты отказываются. И вот ты, ничего не подозревающий студентик такого-то курса, отдаешь эти первые две тысячи, клиент отказывается, и ты остаешься ни с чем. Конечно, деньги тебе возвращают, но остаются они на сайте, и никак ты их не вернешь. Такая история.
Так вот. Сегодня я получаю заветное сообщение: "Вы назначены на заказ..."
На часах восемь вечера. Мне упорно звонит незнакомый номер. Обнаруживается, что это некий А., которому нужны мои услуги. Спрашиваю я рядовую хрень типа времени проведения занятия, и вот он прерывает меня со словами примерно такого содержания: "Знаете, вот вы хотите провести занятие во вторник, но до вторника далеко, и я хотел бы встретиться где-нибудь, познакомиться и узнать, подходим ли мы друг другу". Я опешила, напомнила ему, что я так-то специалист и не ищу тут дружбы или интрижки и вообще мое время оплачивается. Он, как и все остальные, сказал мне в ответ, что подумает до завтра, но вы все понимаете, что никакого завтра не будет. И слава богу. Зато я теперь знаю, что А. ходит в спортзал по понедельникам, средам и пятницам, что он румын и что через полгода он будет пытаться стать гражданином РФ.

Стыдно и плохо писать, но я все же напишу, потому что вас уже целых сто человек.
На днях я начала выбираться из своего грязного и депрессивного логова (это я и про голову, и про жилище) и неожиданно (кажется, третий раз за всю свою жизнь) встретилась с мировым фидбеком.
Встретилась я с тремя фактами: с творцом, с защитником, с просветителем.
1. Творец.
Творца я встретила в беседке у книжного "Гиперион". Он бегал из магазина к беседке и обратно каждые десять минут - покурить красный винстон (адские сигареты, почти как папиросы) и звонил друзьям, чтобы они посмотрели для него счет матча, в котором участвует клуб "Астана". После громких разговоров В. с пришедшими к нам юношами о том, что у нас книжное издательство, творец подплыл и представился Алексом Керви, сел рядом со мной и окружавшими меня кирпичами "Кадряночки" вишневой и классической. По изменившимся лицам я поняла, что это кто-то важный, поэтому удивлялась долго, почему он так резво пьет наше поганое вино, купленное к тому же по скидке, и так дурно пахнет прямо на меня.
Творец создал ужасную книгу, которую я прочитала и лирическому герою которой я даже позавидовала: ведь ему выписали средства, чтобы корректировать побочку нейролептиков, а мне нет.

2. Защитник.
После, по пути домой В. подрался с пьяным дедом. В пункте полиции в метро мы узнали, что деда зовут Александр Сергеевич. Улыбку это вызвало даже у местных работников, пусть, наверное, они и не слишком связывали безнадежных книгоиздателей и Пушкина. Но книжку все-таки посмотрели. Один юный полицейский попытался разобраться для себя, с чем нас едят, но после моих кратких объяснений на лице у него была та же пустота, что бывает у моих самых плохих учеников. В груди у меня защемило, стало больно и грустно.
Тот юноша был настолько глуп, что не смог взять для себя ролевую модель старших коллег - царского политического следователя. Эти же, жаждущие репрессий, все спрашивали нас, не памфлеты ли у нас в тяжелых сумках, не запрещенка ли. И их стало жаль.
Густая мрачная слизь из погонов, серых лиц и безглагольности спустя девять часов родила нас на Павелецком вокзале, откуда я направилась прямиком к...

3. А просветителя не будет, потому что у меня в душе не осталось никакой эмпатии, никакой рефлексии, все высохло, превратилось в труху, но просветитель тоже носит те же ризы разочарования. И к несчастью, очарования больше не будет.

Сегодня я наблюдала сцену, трагический исход которой был очевиден всем, кроме ее участников: русского гопника с сумкой на футбольную тему из магазина "Магнит" и тощего долговязаго марокканца. Гопник усиленно жестикулировал, марокканец вежливо недоумевал. На открытой станции "Технопарк" гопник дозвонился до своих друзей: "Да я тут марокканца встретил. Он потерялся, походу. Ни бе ни ме по-английски. Ну, он мне показал, куда ему надо. Ща доедем до Каширки, я его провожу". Телефонный разговор закончился, начался живой: "Ю, - гопник указывает на грудь марокканцу, - пе-ре-й-дем, - делает руками, будто он паровоз. - Понял?" И он понял, конечно.

Несмотря на то, что жила я только в столицах (а моя малая родина - столица края, между прочим!), к природе в своем детстве я была близка, как будто я не дочь медсестры и медбрата, а одухотворенных дауншифтеров.
Если обойти мою многоэтажку, можно наткнуться на узкий проход, по обеим сторонам которого растут коричневые гнилые заборы. Сама же эта песчаная дорога ведет к некогда судоходной речке с красивым названием Ингода. Со стороны реки заборы укреплены "дамбой", составленной из бетонных плит с металлическими штырями, которые остались после строительства моего дома (а это были 80-е). Наваленные плиты образовывали катакомбы, по которым ползали дети, собаки и кошки. Взрослые же на них культурно выпивали и оставляли такой де культурный слой из пивных "сисек" и семечковых покрывал.
Я, пухленькая загорелая девочка, все лето проводила на этой реке. После загадочных случаев исчезновения в нашем районе беспризорников с подружками я туда не ходила, но ходила с тетей-подростком и ее друзьями - симпатичной молодой семьей. Семья жила в одном из потайных деревянных домов рядом с бараком, который в свою очередь соседствовал с моей многоэтажкой. В бараке жила тетя, а я гостила там во время маминых ночных смен.
Симпатичную молодую пару составляли: одна юная светлая девушка и один высокий красивый бурятский юноша.
Он был как далекое воспоминание о своих предках - монгольских покорителях Руси. На нем так и сверкали невидимые доспехи кочевника.
И этот кочевник захотел переплыть речку Ингоду со мной на спине.
На том берегу, скалистом и высоком, я была только зимой. Я изучала темную тайгу и кристально чистый лед с вмерзшими рыбками, совсем как на Байкале.
Теперь же, верхом на буряте, я плыву через живую стихию к высокому темному берегу тайги. Во мне переплетаются фольклорные метафоры, исторические байки, здоровье и молодость. Я собрала их тогда, чтобы спрятать поглубже на время тяжелых испытаний, а затем открыть в новом месте новым сердцам.

Я немного перегорела.
Как обычно, у меня нет никаких очевидных причин чувствовать усталось и апатию, потому что я готовлю полторы девочки к ЕГЭ и на пары хожу с переменным успехом, но даже это кажется мне невыносимым грузом. Я думаю: "Что же я буду делать летом? На что жить?" - и ответа нет. Любая ответственность приносит с собой тревогу. Любой отдых приносит с собой тревогу. И кажется, что все, жизнь опять хочет разрушиться до основания и оставить меня ни с чем.
Перегорела же по поводу своей будущей деятельности. Я сидела с ученицей, пыталась ей объяснить, как мы можем заменить в сочинении пересказ, и вдруг почувствовала такую усталость и такую жалость. Жалость, конечно, не к тому, что она будто бы погублена школой и ничего ее не будет ждать в будущем, а к тому, что дети мне с серьезными лицами вещают что-то в духе: "Нам в школе сказали делать семь абзацев/нам в школе предложили клише с тремя писателями/ нам в школе сказали, что второй аргумент оценивается меньшим количеством баллов" и т.д. Мне стало жалко всех детей за то, что их путают, их пугают, что потенциально хорошая система ЕГЭ становится каким-то религиозным культом с разными сектами, и эту систему без учителя/репетитора-попа не поймешь.
Мне стало жалко еще и себя за то, что я не в силах на столь поздних сроках как-то разрешить эту головную суматоху. Мои слова по поводу логики мысли, логики языка не находят опоры в головах в виде той лингвистической базы, которую намеревались дать составители школьных программ.
А ЕГЭ, кстати, отличная вещь. Я могу дать случайному девяти-/одиннадцатикласснику тестик, и он действительно проверит базовые знания. Я могу дать этому же школьнику написать сочинение, и я пойму, что с мыслями у него туго в таких-то и таких-то местах. И так далее. Защитная реакция разных школьников на ЕГЭ вполне понятна, только вот в некоторых предметах безосновательна.
Если говорить о ЕГЭ по литературе, то там, конечно, жопа. Что уж говорить о ЕГЭ, если та же дичь происходит и на филфаке. Знаете, как проводятся лекции по зарубежной литературе? Обычно лектор считает достаточным сказать две вещи: биографию писателя и краткий пересказ сюжета. А вот с любовью к сюжетам мне и приходится бороться вместе с каждым новым учеником.
Уже не хочется быть учителем, но есть надежда, что я справлюсь. В любом случае надо не забывать повторять себе: это не конец света, это не конец света, это - не конец света.

Мы лежали в теплой ванне вдвоем и слушали Кровосток. Ни на мне, ни на нем не было очков, поэтому несовершенства нашего ремонта расплывались и подчинялись белому совершенству плитки, которая стала совсем как в нормальных домах, а не как на коммунистическом складе детских страхов, который и представляет наш дом. Мы слушали "Думай позитивно" или что-то в этом духе, и я радовалась, искренне радовалась каждой травме, которую мне удалось пережить. Я почувствовала полноту моей души, души В. Я почувствовала любовь.
Но приснился мне сегодня не В. Мне приснился совсем другой человек. Мне приснились слезы радости, слезы восторга: неужели он здесь и никуда больше не уйдет? Неужели я имею право быть рядом до полудня и познее? Неужели не только сегодня, но и завтра я буду здесь, так близко?
Я проснулась с тяжелой грустью. Разделила эту грусть с теплым кофе. Поцеловала В. на прощание и поехала с остатком чужого и далекого поцелуя на губах и мужчинами в клетчатых рубашках с коротким рукавом.

Добрый вечер, шановни глядачи.
Сейчас я сижу совсем без денег по нескольким причинам. Первая: я больше не учу жизни своего маленького азербайджанца, потому что его отец решил прервать со мной все контакты, а вот предупредить меня о том, чтоб я больше не гостила в Восточном Бирюлево - забыл. Поэтому сейчас я вяло пытаюсь ругаться с ним, периодически впадая в миниистерики.
Второе: в очередном периоде нищеты и курения ЛД вместо Кэмэла Синего отчасти виновата и я.
Я опять не пью антидепрессанты, поэтому довольно часто впадаю в непобедимую тревогу, сопровождаемую ночными кошмарами, бессоницей, а также необдуманными тратами. Пока я стояла и думала, потратить мне деньги на цветные листы для блочной тетради или купить стикеры с котами в Читай-городе, я медитировала над разговорами в подсобке. Одна женщина жаловалась своей коллеге, что девочка, которая снимает у нее комнату, водит мужиков каждую ночь. А ведь у арендодательницы дети. И ладно бы она это делала по-тихому, так она еще и хамит и угрожает. Презанимательная история, даже похлеще, чем в этом вашем телеграме.
Но выбираться наружу я все равно не советую. Я вам расскажу, как Россия будущего поживает. С опозданием, но ведь спешить некуда. Лето же в Москве.

Бомжатник, который носит гордое название "район Царицыно" провожает меня к моим дневным трудами веселыми весенними потоками из бычков. Путь из бомжатника обустроен так, чтобы русский человек не испугался и не растерялся: старые вагоны метро имеют коричневые стены, коричневый пол и коричневые скамейки, совсем как у рядового жителя Царицыно дома. И сам он настолько сливается в своем коричневом пуховике с другими коричневыми пуховиками, что позволяет себе роскошь - и пукает в час пик.
В наушниках у меня надрывается какой-то немец: "Правда - это разрушение правды". Единственное, что я вынесла из сумятицы моей юности, - то, что ты, именно ты должен доказать, что ты имеешь право на существование. И не себе доказать: обманывать себя мы мастера. Ты будешь иметь право существовать только тогда, когда докажешь это всем остальным. И только так.
Пока доказать свое существование могут только бирюлевское барокко, клумбы из пивных бутылок, симпатичные беретики на весну, бежевая плитка на стенах торговых центров, гололедная плитка на пешеходных улицах, парковки во дворах. А вот красота сдохла, потому что решила ничего никому не доказывать, потому что она с богом где-то высоко. А охранители красоты поголовно самовлюбленные люди, живущие только ложью, зарабатывающие на лжи барыши и уверенность в завтрашнем дне.
Каждый человек в жизни - потенциальная мамка с женского форума, пусть у них может не быть детей, пусть у них между ног болтаются мешочки со спермой, а в коричневой комнате валяется бумажка с надписью "доктор этаких наук".

На днях я посетила пару английского. Преподавательница выдала нам распечатки. В одном из заданий нам предлагалось соотнести утверждения о людях и их фотографии. На фотографиях была Моника Левински, Мистер Ти, Бен Джонсон и какой-то парень из Wham!, которого все знают, как "того второго парня из Wham!". Людей этих мы не отгадали сразу, поэтому утверждения мы присваивали им вслепую. Одним из вариантов было следующее: "Этот человек был известным рэпером". Моя соседка тыкает в Мистера Ти. Я ей глупо возражаю: "Ну ты и расистка!" Преподавательница сделала серьезное лицо и сказала моей соседке, что здесь написано rapper, а не raper.
А вот в нелиберальной и зашоренной группе по английскому такой глупости бы не случилось.

Для меня очень нетипичны бессонница и отсутствие аппетита, а также, как это ни странно сейчас покажется, всякие треволнения. Обычно я задумчиво лежу и ем чипсы, и только что-то экстраординарное может вытащить из этого состояния.
Сейчас этим экстраординарным стал отъезд Валеры аж на двадцать четыре часа (может быть, и меньше). К отъезду мы начали готовиться загодя: грустили, корчили гримасы страдания, пытались найти тысячи оправданий для того, чтобы этого отъезда в ближайшее Подмосковье не произошло. Но все-таки это случилось, и, как назло, в это время я решила совершить свой четвертый набег на Марселя Пруста. Первую главу "По направлению к Свану" я читала со смешанными эмоциями. В одних моментах хотелось сказать: "По красоте пишешь, братан". В других же моя голова отвечала Прусту звенящей пустотой. И пустота, и одобрение не сопровождались никаким душевным откликом. Когда-то я сделала для себя очень важный вывод: моя любовь к реалистической литературе - это то же самое, что моя любовь к реалити-шоу. На этом и порешила и забросила все попытки читать, потому что реалити-шоу и все прочее развивают эмпатию и социальный интеллект в стократ эффективнее, чем ограниченные патриархальной моралью, далекие от настоящей человеческой жизни классические талмуды.
Но бог с ней, с первой главой, все дело ведь во второй. Напомню, что она называется "Любовь Свана". И здесь Пруст просто облил меня тревожными воспоминаниями из прошлого. Вся глава - летопись моей первой любви, за исключением того, что любила я не содержанку, конечно, и сама я не аристократка. Несмотря на то, что в этой главе содержится самый подробнейший протокол эмоций человека, которого внезапно и без причины отвергли, она все равно не вызвала во мне то, за чем приходят к искусству - просветления, катарсиса. Почему? Я до сих пор не могу ответить. Наверное, сочувствовать можно только каким-то абстрактным, упрощенным конструктам типа коммунизма или феминизма, но никак нельзя сочувствовать реальности. Сочувствовать миру - нельзя, да и не нужно. Его нужно созерцать. Правда ведь? А созерцание - это про отрешение и про отсутствие чувств и эмоций. И это обескураживает. И отвращает.
Вот Валера написал, что я весталка женского дискурса, поэтому я вам пишу сейчас, где его можно откопать. И совершенно не странно, что откопать его можно только у мужчины.
Я пишу не для выражения своих незрелых мыслей про Пруста. Пруст - это повод вспомнить о любви.
Перед тем как влюбиться в первый раз, я, как это полагается, сказала будущему объекту своей любви, что любить я не умею, потому что по интернету диагностировала у себя шизотипическое расстройство. Ему это понравилось, а я тогда почувствовала только, как совершенно безосновательно кровь бегала от конечностей к лицу и обратно.
Потом была череда нелепостей и страданий, потом глухое окончание, потом другой мальчик, потом два дня слез после разрыва с другим мальчиком, а потом, наконец, причина моей сегодняшней бессонницы.
Началось все с сожаления о том, что вот был такой романтичный юноша в моей жизни. Куда он пропал? Потом неловкая первая встреча. Он напуган. Я весь вечер хочу взять его за руку, но не беру. Затем беру, затем кажется, что все ясно, что это просто интрижка, и я говорю заветное, селф-хелповое: "Я немножко в тебя влюблена, не делай мне больно". Но это оказалось и не интрижкой, и не зависимостью. Вдруг почему-то мы не могли расстаться ни на секунду. И не было тоски, или страха, или неуверенности. Просто нельзя было расстаться, разойтись по своим квартирам на разных концах Москвы. Нельзя было иметь дела, и не было сожаления, что терялись деньги, терялось время, терялись друзья. Об этом не было и мысли, потому что мысль о том, чтобы не видеть друг друга хотя бы день, была нонсенсом.
Сумасшедшая влюбленность миновала, миновали яркие, полные экзальтации дни, но но это ни хорошо, ни плохо. Совершенно все равно, ведь это все не привязанность, не брак, не роман, это - созерцание. Просто теперь оно вдвоем.

Периодически мне приходится проверять свою почту не только из-за гонки за двоечниками и деньгами их матерей, но из-за свежей абсурдистской прозы. И нет, это не рассылка какого-нибудь издательства или журнала. Это мое личное.
Однажды после неудачного вечера с одним очень уж молодым душой мальчиком, который учил меня, как селфхармиться без последствий, а я его - как целоваться с курящими дамами, у меня еще оставался кирпич Кадряночки. Я шла в общагу по Беляево, корчилась от отвращения к вину и испытывала невыносимое одиночество. Такое, что в курилке я без брезгливости отреагировала на невнятное бормотание какого-то иностранного студента. С удушающим очарованием русского акцента я по-английски предложила ему Кадряночки. Он выпил. Я не понимала ни слова из его речи, но это не помешало мне утащить его в парк рядом с нашим институтом, кружиться среди высоких берез и обольщать его столь же высокими фразами о "том самом русском классическом фильме, сцену откуда я сейчас пытаюсь повторить".
Закончилось это пьяное знакомство плохо. После этой ночи я поняла, что жизнь - это все-таки не "классический русский фильм" и что пора бы уже наконец перестать просто наблюдать за тем, как Дашка опять творит дичь, играет с людьми в игры, чтобы словить ночной приход просветления и самолюбования.

Мой собутыльник не понял, что я не хочу иметь с ним больше никакого дела. После того, как он недолго преследовал меня, его отчислили из Института, а потом - депортировали. И тогда начался период постмодернистских игр.
Сначала он писал мне отвратительные вещи про "lap dance", что усугубляло мою травму. Потом он и сам словил просветление и начал рассказывать мне о себе и своей семье.
Я бы посоветовала вам тщательнее вглядываться в невзрачных европейцев на улицах, потому что они - это живой отголосок современной американской и не только прозы. Моему невзрачному европейцу было под сорок, родители почти отказались от него, а так как он был безработный, это страшно мешало ему жить. Он психически больной полуфранцуз-полуполяк, страстный любитель России, у которого руки так и не дошли до того, чтобы выучить русский, поэтому мои посты он читает через гугл-транслейт. От него отказались не только его родители, но и Французский легион (французскому легиону было посвящено не меньше пяти писем). В его жизни была женщина из Питера, которая не отказалась от него в отличие от меня, но и с ней его ожидало разочарование. Сейчас он достиг духовного просветления. А может быть, и нет: у меня руки не доходят до гугл-транслейта, а мой английский может предложить только выпить со мной Кадряночки, но никак не познакомить вас с недооцененной новой европейской прозой.

Страдаю от режущегося зуба уже года два. Боль не страшная, но отвратительно чутко реагирующая на любой стресс. С учетом моей так и не появившейся московской прописки я решила сначала погуглить, можно ли это все безопасно решить, чтобы избежать ругани с регистратурой, которая считает, что каждый иногородний приехал в Москву только ради их больницы в Нижних Залупинках в ста метрах от МКАД, чтобы разорять правительство Москвы.
Все мы знаем, что у людей 32 зуба. Я насчитала у себя 30. Сайт галя.ру и его побратимы утверждают, что люди с таким количеством зубов - следующая ступень эволюции. Вот, думаю я, слава богу, наконец-то я узнала причину всех своих бед и будущего успеха: я следующая ступень человеческой эволюции. Но потом вспомнила, зачем я пришла на галю.ру: у меня же режутся те пресловутые два зуба. Мое разочарование не описать словами.
Итак, поводов к удалению зубов больше, чем к оставлению в покое, но у последних есть свой козырь. У моих болящих зубов могут быть зубы-антагонисты (на самом деле, так называют зубы, у которых общая система питания или что-то в этом духе), и из-за этого удаление считают нежелательным. А вы знаете, что борьба противоположностей рождает новое. А я за любую новизну, пусть и у меня во рту.

Был у меня в школе учитель истории Борис Моисеевич. Но всю жизнь я звала его не иначе как Гуталиныч. Борис Моисеевич был еврей, поэтому волосы были у него иссиня-черные, и он ненавидел Советы. Волос было немного, зато лысины - много. Ее-то он и прикрывал своими черными волосами, закрепив всю эту конструкцию обильным слоем геля для укладки. Поэтому голова у него блестела, как гуталин.
Учил он меня классе в шестом, но встретилась я с ним еще раньше. В начальной школе моей маме приходилось приводить меня в школу очень рано: ее работа находилась на другом конце города. Поэтому учиться я приходила в черное пустое здание. Страшно совсем не было. Я странствовала но четвертому этажу, где находилась начальная школа, как вдруг включился свет. Причиной испуга маленькой меня был этот самый Гуталиныч. Именно в тот день я рассказала всем про этого странного человека, наградив его этой дурацкой кличкой.
Но это все неважно. Самое важное, что я до сих пор помню вопрос, который он задал нам на уроке: "Полезно ли быть дилетантом?" Сейчас я смело отвечаю всем вам - нет. Это отстойно. В шестом классе быть дилетантом было отстойно, потому что казалось, что у меня призвание и все такое, и я определенная и ясная личность (так мне казалось тогда). Сейчас это отстойно, потому что дилетантство равно низкой оплате труда. И вообще, страсть делает человека, он крутится вокруг нее, страсти, гордится ей, а все завидуют, потому у них нет страсти, а значит, что они обычные и им можно жить, не обращая внимания на многие глупые вещи типа современных русских медиа. Я тоже ничего не знаю про новые русские медиа, но признаться, что у меня нет страсти, я смогу только тогда, когда у меня окотится коза, а пока рекомендую вам думать, что я загадочная личность.
Что по-настоящему меня волнует, так это Альцгеймер, поэтому отныне любая пошлая и глупая запись достойна внимания, ведь это триггер, а триггер способен активировать даже те зоны мозга, которые прямо не "отвечают" (нам всем известно, что только условно можно называть разные части мозга ответственными за разные процессы) за память. Поэтому имеют право существовать мои бытовые рассуждения о дилетантстве или о летних забавах, истории бывших ментов и пожарников.

А в телеграме я, как мне посоветовали, пишу истории.
Свое детство я стараюсь не вспоминать даже на приемах у своего терапевта, но иногда по-смешному надменные выражения людей, которые считают, что я слишком юна, чтобы застать, например, дискеты, вынуждают окунуться в чистейшую травму - детство.
Я выудила оттуда кое-что окрашенное почему-то исключительно солнечным светом, несмотря на то, что объективно меня окружал мрак.
Немалую часть своего детства я провела в бараке, где жила моя бабушка по отцовской линии. Барак находился рядом с моей десятиэтажкой, поэтому я не чувствовала себя брошенной, когда мама уходила на ночные дежурства.
Бабушка жила со своим вторым мужем, который отцу не приходился никем, но мне почему-то всегда был дедой Вовой. Деда Вова был в тюремных наколках, худой и даже очень дружелюбный. Он учил меня рисовать машинки и возил меня на нашу овощебазу за арбузами на ядовито-зеленом москвиче. Я помню этот москвич только потому, что мы стояли в пробке по пути с овощебазы. Это удивительно стоять в пробке на малолюдной окраине города населением в триста тысяч человек.
Но потом деда Вова внезапно начал умирать. Подозреваю, что он был алкоголик, но перегаром от него никогда не пахло.
Была поздняя ночь, когда пришла моя тетя (дочь бабушки от деды Вовы) и потребовала меня пописать в горшок. Писать я не хотела, но отчего-то я понимала, какая на меня возложена ответственность. Я выдавила из себя какие-то капли, позвала тетю. Она наругала меня за ложную тревогу, но мочу забрала. Моя моча им была нужна для того, чтобы спасти деду Вову.
После этого его я больше не видела, но не придавала этому никакого значения. Через пару лет умерла от рака бабушка. Тетя пропала без вести в какой-то глухой сибирской деревни, на прощание поскандалив со мной по поводу какой-то ерунды. Как будто и не было всей этой семьи, как будто не было никакого таинственного деды Вовы.