Нет такого слова

@slov_net Yoqdi 0
Bu sizning kanalingizmi? egalikni tasdiqlang Qo‘shimcha imkoniyatlardan foydalanish uchun

Это мой канал про человеческие истории, как в них попадать, замечать и рассказывать, оставаясь живым. Выпускаю зин "Волна" о Туле в кластере Октава, делаю карту историй Китай-города, живу в двух городах. Что-нибудь рассказать: @masha_tchernaya.
Kanal hududi va tili
Rossiya, Rus tili
Kategoriya
Bloglar


Kanalning hududi
Rossiya
Kanal tili
Rus tili
Kategoriya
Bloglar
Indeksga qo‘shilgan
12.09.2017 03:47
So‘nggi yangilash
26.05.2019 04:19
1 048
ta obunachilar
~685
1 ta e’lon qamrovi
~774
kunlik qamrov
~7
ta e’lon haftasiga
65.4%
ERR %
2.32
iqtibos olish indeksi
Kanalning repost va eslovlari
18 ta kanal eslovlari
3 ta e’lonlar eslovlari
20 ta repostlar
18 May, 23:35
меловой
27 Mar, 06:37
Strelka Magazine
На Китае
25 Feb, 17:24
меловой
24 Feb, 03:56
Психо Daily
26 Dec 2018, 19:00
20 Dec 2018, 18:49
25 Nov 2018, 19:21
proustian rush
7 Feb 2018, 09:35
Bibliophage
28 Jan 2018, 17:36
Writer's Digest
28 Jan 2018, 16:19
27 Jan 2018, 16:37
валера в мехах
27 Jan 2018, 14:59
Writer's Digest
15 Jan 2018, 17:08
Баечки от Таечки
27 Sep 2017, 13:06
Баечки от Таечки
12 Sep 2017, 00:03
Writer's Digest
28 Aug 2017, 13:57
ВОРЧ
18 Aug 2017, 09:42
17 Aug 2017, 13:38
валера в мехах
17 Aug 2017, 13:34
26 Jun 2017, 12:11
пиво вадика
6 Jun 2017, 14:03
@slov_net iqtibos olgan kanallari
Wonderzine
13 May, 22:18
Max Headroom Incident
26 Apr, 02:03
Лента дня
15 Apr, 21:02
Bukazoed
Психо Daily
26 Dec 2018, 19:16
Баечки от Таечки
27 May 2018, 13:03
Баечки от Таечки
27 May 2018, 13:03
Writer's Digest
15 Jan 2018, 17:26
So‘nggi e’lonlar
O‘chirilgan e’lonlar
Eslovlar bilan
Repostlar
---------------
- Я тоже всегда сочиняю о людях притчи, но мне стыдно, будто это что-то подлое. Люди не любят это, кричат, что я их упростила. Какой-то этический нерв во мне, который нужно уже убить мышьяком.
Человек, к которому я ходила за ответами вчера, сказал:
- Они просто ваши натурщики.
Спасибо.
Когда мне было 17, я пошла работать натурщицей в художественное училище в Туле, рисовала много тогда и сама. Мне хотелось сломать себя, научиться наготе. Училище на окраине не было храмом искусства. Сюда съехались с областей учиться простые гопники и гопницы, которым нужно отсидеться от армии или что-то сказать маме. Мы ходили в курилку вместе, сплевывая на мать-и-мачеху, там они были настоящими, а после возвращались в класс, я раздевалась, они садились за планшеты, и мы все делали вид, что мы здесь для того, для чего на самом деле нет — ни я, ни они.

У меня всегда был крепкий рисунок, поэтому я окидывала взглядом их листы и приходила к неутешительным выводам. Плохо, плохо, ужасно. Они обсуждали, где бы достать деньжат, шутили и говорили про реп, пока их карандаши вяло царапали бумагу. Но он был не такой. Он не говорил ни с кем из них. На его листе А2 была прекрасная голая женщина — это я. Отлично простроенная анатомически, вполне похожая, но все же с небольшим вымыслом, прорвавшимся из головы на лист фантазмом о женщине вообще. Он был на голову талантливее и точнее их всех. Однажды я увидела его натюрморты. У всех вазы да гипсы, как гипсы, а у него — ваза и икона. Чаша и икона. На каждом этюде по иконке. Мне сказали, что он из глухой деревни, верит в бога и ездит со стритрейсерами, разбивая старые тачки в хлам. Я нравилась ему, это было очевидно по его рисунку.

Я сидела в наушниках и в теле, которое нестерпимо болело от неподвижности, все вышли в курилку, а он молча ко мне подошел и положил тысячу рублей под моё голое бедро. Отошёл. Я сняла наушники и сделала такой строгий голос, какой только могла. Что это?! Он не отвечал, будто бы копаясь у себя на рабочем месте. Что это, я тебя спрашиваю? Убери немедленно! Он молчал. Просто убрал купюру и вышёл. Я покраснела всем своим болящим телом, от ярости в глазах тоже покраснело. Я думала об этом следующие три дня. И злиться перестала. Этот жест не был пошлым, не был унижающим. Он жалел меня. Ты, прекрасное существо, тебе приходится сидеть передо мной голой, чтобы прокормиться — ведь он не знал, что я банальная художница в поиске себя, а не бедная девушка, ищущая заработок своей наготой — не хочу, не хочу, чтоб ты так сидела, жалею тебя, возьми моих денег.

Я не спросила его об этом потом. Но я знаю точно, что это было так.
To‘liq o‘qish
Год не решалась, вчера время пришло. Сходили в гости к Артуру Аристакисяну, попытались погладить непокорного кота Гашиша, поели хлеб, ломая руками, попили кофе из армянской чашечки, а потом на столе появилась ледяная водка. Посмотрели фильм, прокурили кухню. Можно было бы спрашивать про его фильм, который так сильно меня поразил, но это было бы почти жестоко, фильму 30 лет. Поэтому мы обсуждали, как снять то, что он хочет, а я рассказывала, как собираю сад отверженных, принимая к себе домой фотографии незнакомых людей, найденные или купленные на рынке, Артур тоже их собирает у себя. Поэтому я подарила ему своих любимых Булкина и Палкина, фото из старого тульского ДК с конкурса талантов. Они слепые. Теперь они живут у него.
To‘liq o‘qish
Я часто ношу длинные пальто и плащи. В Туле люди смотрят на такие вещи просто и однозначно — незнакомые люди на улице или в кафе, видя меня, радостно восклицают: — О, девчонка, ты из Питера!
- Боюсь, мне придется пересмотреть свою манеру одеваться — отвечаю я, потому что выглядеть так нарочито мне не хочется.

В курилке на Октаве стреляет сигарету усталый, но веселый мужчина, который оказывается актером театра, только что давшего спектакль в кластере. Мы разговариваемся, и я жалуюсь на день:
- Мне сегодня опять сказали, что я из Питера, всё из-за плаща, не хочется мне выглядеть питерским человеком.
- Понимаю. — отвечает он, отряхивая от пепла свои простые джинсы с дыркой. - Я из Питера.
- Вот у вас хорошо получается маскироваться! - не теряюсь я. - И мне бы тоже научиться.
To‘liq o‘qish
Я ненавижу человека излечившегося. Ведь как он прекрасен во время душевной борьбы — отчаяние дает ему незамутненную свободу поступка и решимости, будто он обретает резкость в огромной линзе. Болеющий переживанием способен изменить жизнь свою и окружающих, учинить гадость или разрушить красивое. Это огонь, который не потухает ночью, клокочущий и ищущий выход, никогда не устающая мысль. Он ломает мебель, он разбивает руки, но он светится мудростью, и дух его силен, как никогда. Вот его лоб еще покрыт испариной страдания, но температура сердца уже спала. Он встает с кровати, и ему кажется, что он переболел. Снова начинаются будни, не окрашенные светом искры. С новым знанием о себе и о мире человек ходит на работу, выпивает в баре, уже несколько иначе, но все же заурядно. Он рад, он молодец, он проделал эту работу. Перебесился. Но я ненавижу этот момент.

...Есть места, назначение которых лишь в том, чтобы из них выходить, проходя насквозь. Таковы парковки, вокзалы, аэропорты. Где-то здесь я нахожу себя сейчас, а до этого шла к тому полгода, полгода жизни в двух городах одновременно или же скорее где-то между ними, больше в поезде или даже в очереди на посадку, чем в каком-то конкретном месте. Скользя, проходя только по касательной. Во всём, что я делаю, я пытаюсь что-то обхитрить, уклониться, сохранить это скользящее движение, нет, я не то, не то и не это. Построить нечто вокруг ощутимого отсутствия, не всегда показывая, чего конкретно не хватает, задавая форму не предметом, а пространством, заполняющим форму вокруг предмета. Нигде ничему не принадлежать. И однажды это действительно случилось со мной, я перестала принадлежать какому-либо месту и зависла где-то, куда не доходит сигнал телефона.

В себе я сижу на этой парковке или, может, в холле вокзала, в этой транзитной зоне, и это некое чистилище, какое-то дереализованное поле, которое есть только тогда и только потому, что я в нём. Там я не одна, нас четверо, мы спим и видим один сон. Отсюда видно обычную нашу жизнь, но туда не хочется, будто пробейся мы за стекло, пройди парковку насквозь, вместе или по отдельности, мгновенно обрастем грязью рутины от прошлых себя, но мы уже другие, все в ссадинах, все в зазубринах, но отчищенные, словно наждачкой.

Как выйти отсюда, как правильно выйти и через что. И как выйти отсюда, сохранив у себя от этого места ключи.

Шутки кончились, конец пост-модернизма. Конец сообщения.
To‘liq o‘qish
Однажды мне сказали, что значение моего имени утеряно. Если набрать его в гугле, там будет черте-что. И любящая, и любимая, и плачущая, на таких сайтах, знаете, с баннерами про грибок и что опять отчебучила Алина Кабаева. А на самом деле одно из известнейших имен, имя матери Христа, не переводится никак. Вообще. Точнее, когда-то оно, конечно, что-то означало, но специалисты не знают его этимологии. Просто взяли, блин, и проебали целое имя. Что значит твое имя? Ничто. И звать меня — никак. Очень меня это устраивает.
To‘liq o‘qish
- Как это было?
- Тебе бы понравилось. Я знаю, что ты не любишь попов, но там было правда неплохо, я будто слышала в голове, как ты смеёшься, когда две старушки пели и причитали, прочищая громко горло после каждой фразы. Смеялась над абсурдом проиходящего. Мне только не нравилось, что они славили бога, а не тебя. И говорили что-то про грехи, какая-то нелепость. Поп еще запинался перед твоим именем, подумала тогда, бывают ли вообще худые попы. Пока он гремел кадилом, я представляла, как ты голая плывешь на матрасе по Уссури, я раньше не знала, что ты там плавала. И это так не сочеталось с тем, что пели старушки, какие у нас всех были лица. Жаль, что я раньше не знала про матрас.
- А красиво было?
- Слушай, да. Было красиво. Мне было. Тебе принесли столько цветов, разные-разные, пахучие, мы их тащили охапками из машины, держа, как младенцев, и весила каждая охапка столько же — как один младенец.
А еще церковь, совсем белая, чистая, как будто отмытая от чего-то, и мы все тоже, отмытые от чего-то. Звонили колокола, и ладан был очень вкусный, свежий, будто с небольшим запахом черного перца, что-то очень твоё. Всё без роскоши, такая простая церквушка, не знаю, бывала ли ты в ней в детстве. Какие-то домашние вазы с цветами, с обычной сиренью, которую кто-то нарвал, вязаные коврики, белые прозрачные шторки, сквозь них узорами чистый солнечный свет. Я думаю, что если у бога может быть дача, это была она, всё проходило у бога на даче.
- Он был?
- Был. Много кто был. А он чуть не загорелся от свечи, Настя его одернула.
- А я была красивая?
- Там было очень много красивых мужчин, плачущих мужчин, Рита. Тебе бы понравилось и это.
- Ты не ответила. Я была красивая?
- Прости. Я не знаю. Я не видела. Не смотрела, благодарила свои глаза, что они близоруки. Я не подходила, не целовала, как другие, не останавливала там взгляд. Задумалась только о том, что ты недавно сделала татуировку, а я ведь теперь никогда не узнаю, где она у тебя и какой там был рисунок. А сейчас мне рассказали, что это была птица, выпадающая из гнезда, выпавшая, как и ты. Я не смотрела на тебя, потому что это была уже не ты, это было просто маленькое тело в маленьком белом гробу.
To‘liq o‘qish
Елена Костюченко:


1. Мне был 21 год, я была корреспондентом самой любимой газеты, бесстрашной красоточкой, выпускницей (почти) журфака МГУ, влюбленной в самую красивую девушку земли, занозой в жопе, честно верящей, что весь мир для нее. Счастье было моим обычным состоянием, как дышать. Я просыпалась в общаге и первые минуты лежала, улыбаясь. Я обожала жить.
Я была очень сильной.

Потом началась череда неприятностей – любовь оказалась невзаимной, из-за дебильного острого панкреатита защита диплома прошла мимо меня, любимая газета, пока я лежала в больнице, отдала большую тему, о которой я мечтала много лет, другой корреспондентке. Не то, что мир рухнул, но так сказать помрачнел. Но я все еще была красоточкой и занозой в жопе, поэтому я решила дать good fight to all circumstances и завоевать свое счастье обратно.
Случай подвернулся скоро. Моя приятельница попросила встретиться с британским журналистам – мол, есть предложение о коллаборации. Я пошла встречаться. Встречались в центре, в модном кафе. Журналист рассказал, что делал фильм о русской топ-модели, которая тупо и страшно покончила с собой. Налаженная жизнь, многомиллионные контракты, взаимная любовь, лофт на манхеттене. Из этого лофта она и вышла. Ни алкоголя, ни наркотиков, ни предсмертной записки.
Каким-то образом у журналиста оказалась распечатка ее телефонных звонков. Последний номер перед смертью был российский. Оказалось, какой-то мужик, тренер в центре личностного роста – знаете, такие конторы, научим уверенности в себе, поменяем жизнь, вот это все? Журналист начал копать вокруг центра и быстро обнаружил еще два самоубийства – одно завершенное (погибшей было в районе 25), одно неудачное – женщину спасли и она лежала в психушке. Он начал опрашивать бывших клиентов центра. И начало постепенно проясняться, что центр представляет собой секту.
Журналист немного охуел от этой истории. Раньше он делал документальные фильмы для тиви и не ожидал оказаться в таком замесе. Он попросил меня помочь найти кого-нибудь внутри секты, вероятно, новичков, на кого можно надень скрытую камеру, чтобы получить видеоматериал оттуда. Я тут же, прямо в кафе, объяснила ему, что если это действительно секта, то хуй кого перевербуешь, а вешать технику на человека с поехавшей крышей – так себе занятие. И вызвалась сама. В обмен попросила поделиться уже собранными материалами. Мы запланировали, что материалы выйдут одновременно – фильм и текст.

Были ли у меня сомнения, что мне стоит это делать? Нет, никаких. Опасалась ли я за себя? Ну нет, конечно. Здоровая, скептическая кобыла, чего мне бояться? Я разделяла вот это общее счастливое убеждение, что секты, культы и вся эта поебота про обработку сознания действует либо на очень слабых людей, либо на людей, жаждущих чуда. Но не на журналистов же!

Более того – я ничего не сказала редакции. Во-первых, я, честно говоря, сомневалась, что это секта. Ну как может тренинговый центр в центре Москвы быть сектой? Секта – это когда немытые волосатые люди молятся каким-то богам, а тут личностный рост, карьерная успешность. «Разводят лохов на бабки, вот и все», - вот моя главная мысль. Не подтвердится, и че тогда? Во-вторых, могло не получиться – меня тупо могли выгуглить еще на этапе подачи документов. И че тогда опять же? В-третьих, мне было приятно представлять, как я приношу такой крутой материал с международной коллаборацией – внезапно, и все такие – вау, Лена, нихуя себе ты сделала! И сразу понимают, какая я умная и прекрасная, и больше моих тем другим корреспонденткам не отдают.
To‘liq o‘qish
2. В самый последний момент – уже буквально перед тем, как я шла на тренинги – мы взяли в проект психолога. И причин для этого было две – во-первых, диалог смотрится круче говорящей головы в кадре, и журналисту, который делал фильм, было важно качество картинки. Во-вторых, сама психолог была невероятная красотка – рыжая, кудрявая, с зелеными глазами. Тренинг шел пять дней, по плану после каждого дня тренинга мы должны были встречаться в красивом кабинете и обсуждать, че как. К моему счастью, как это уже потом оказалось, она действительно имела опыт работы с сектантами. Это по факту меня и спасло.

Сходила в их офис, занесла баблишка за вход – 17, кажется, тысяч. В назначенный день я поехала на ВДНХ – ребята снимали там целый павильон. На входе в зал – такой, по типу ДК – стоят молодые ребята и хором, бодрыми голосами орут на входящих – «сумки в сторону, занимайте первые места!» Ну ок, бля. Сели. Окна плотно завешаны черными шторами, свет искусственный, на стенах – какие-то тупые схемы по достижению цели. Обстановочка. Выходит тренер – какой-то плюгавый мужик с дебильной прической, начинает че-то затирать. Между делом рассказывает, что бывают слабые люди, которые хуево проходят его гениальный тренинг – и с ними всякое нехорошее потом случается. Требует от нас принять правила, каждый раз вставая. Одно из правил, например, было не курить. Я встаю и думаю – хаха, ну конечно, так я и брошу ради тебя, чувак) Другое правило было ни с кем не обсуждать содержание тренинга – потому что в будущем эти люди, возможно, тоже заходят радикально улучшить свою жизнь, а все, подход не сработает. Какого-то парня, который не хотел принимать очередное правило, грубо выгнали из зала и запретили приходить опять. «Ого, - думаю. – Надо вести себя как все, не палиться, а то реально выгонят и прощай проект!» Сам мужик меня бесил. Он рисовал какие-то схемки на доске, не имеющие смысла, рассказывал древние анекдоты, периодически поднимал кого-то из зала и начинал унижать. Просто властненький дебил, жалкий такой. Я хорошо запомнила это отношение.

Потом был короткий перерыв на поесть. Хотелось курить, но хуй покуришь, выгонят. Отдыхать было нельзя. Все пили водичку из кулеров и обсуждали с наставниками – ребятами из тренингов, прикрепленными к каждой группе (нас разбили на группы в пять человек, в «команды»), свои впечатления. Я старалась не палиться со своими мнениями, но другие ребята из моей команды честно сказали, что это какая-то чушь и они не понимают, за что занесли бабки. Наша наставница улыбалась, кивала и говорила, что это только первые несколько часов, что мы должны продолжать работать.
После обеда мне очень захотелось спать – и я буквально клевала носом, периодически подскакивая от ора чувака. Я чувствовала такое отупение – и списывала это на то, что ну невозможно слушать белиберду шесть часов подряд. Сам тренинговый день, кстати, шел 12 часов – и еще в дорогу давали домашку, которую надо было сделать до следующего утра. Короче, после 12 часов воплей и бессмысленных разговоров я вышла никакая. Меня встречала Аня. «Нихуя не секта, - говорю. – Какая-то поебота, не будет проекта. Тупо потратила день». Мы шли к выходу с ВДНХ, чтобы поймать машину и ехать к психологу обсуждать. Через 15 минут Аня сказала: Лен, у тебя сигареты кончились? Я: мммм, нет. Она: а почему ты не куришь? Ты же целый день не курила?

И вот тут наступает поворотный момент истории. Я часто его вспоминаю. Я могла подумать и сказать: со мной происходит что-то не то. Я не знаю, что, но это ненормально. Это опаснее, чем я думала, мне не стоит продолжать игру, о которой я ничего не знаю. Но я так не сказала. Потому что я же всесильная, бесстрашная красоточка, у которой все всегда получается.
Мы посмеялись, я покурила, рывком пободрев, поехали к психологу. Ее очень насторожила моя сонливость после обеда. Про то, что я забыла курить, я даже не упомянула. Но обсуждать было толком нечего – толпа растерянных людей, тупой орущий тренер, короткие перерывы, схемки без смысла, «правила».
To‘liq o‘qish
3. А дальше то, обо что я всегда спотыкаюсь, пересказывая всю херню. Я помню время до обеда – были какие-то упражнения на то, чтобы говорить друг другу правду, оценивать друг друга и говорить это в лицо. Я помню обед – в нашей группе из 5 человек была Марьяна, журналистка с музыкального телеканала, красивая взрослая девица. Она сказала, что ее бесит тренинг, что ей ничего не дают эти упражнения – а обращение тренера унизительно. Я помню внезапное раздражение после ее слов – как она смеет так говорить, демотивировать остальных? Я удивилась этим мыслям и этому раздражению. Потом из зала заорали, что перерыв закончен, и я, дожевывая булку, поплелась садиться. Что было дальше – Я НЕ ПОМНЮ. Я НЕ ПОМНЮ. Мне очень страшно до сих пор, но я не помню.

Хвостик этого дня и следующие два – сплошная чернота. Я помню отрывки. Помню, что я лежу на полу зала и плачу – и плачут рядом. Помню, что была игра – красное-черное – и я знала правильный ответ, но не смогла переубедить команду. Тренер сказал мне: ты боишься ответсвенности, тебе важно быть правой внутри, а неуспех остальных тебя не волнует, ты ужасный человек. Я разрыдалась. Я помню чужие слова в моем рту – я очень чувствительна к речи, очень хорошо чувствую ее ткань – и во время одного из перерывов в середине своей фразы я замолчала: потому что я говорила не свои слова. Я помню ледяной ужас от этого – но дальше опять провал. Я помню, как Марьяна на третий день встала и сказала – мне очень стыдно, что я жила в отрицании, теперь я вижу истину про себя и про мир, спасибо вам. Она была предпоследней, кого накрыло. Последним был мужик-армянин, лет сорока, с плохим русским. Вообще в зале были 50 человек, совершенно разные – офисные сотрудники, богема, люди со своими бизнесами, домохозяйки, несколько инженеров – и к вечеру третьего дня накрыло всех. Такое прекрасное и болезненное чувство единства. Я помню, что их всех очень любила. И что на третий день я сижу на стуле и думаю – надо встать и сказать, что у меня скрытая камера между сиськами. Стыдно врать таким замечательным людям. Я должна встать и сказать: я журналист. Я пришла разоблачать вас, но сейчас я вижу, что вы меняете мир к лучшему. Они простят меня. И я не встала – не потому, что боялась за судьбу проекта. А потому, что боялась, что меня выгонят. И я не узнаю, что дальше, не стану сильной, не изменюсь сама.

На четвертый вечер в кабинете психолога я доказывала ей и журналисту, что мы все неправильно поняли. Что эти люди дают в руки инструмент, с помощью которого можно изменить свою жизнь и помочь другим. А те, которые самоубиваются – слабые, застрявшие в своей прежней жалкой жизни. Аня смотрела с ужасом. Я чувствовала себя правой, просто окутанной правотой. Глубоко под этим чувством была настоящая я, которая, скорчившись, орала от ужаса. Я несла эту чушь полтора часа – а потом у меня потекли слезы. И я продолжала говорить и улыбаться.

И психолог сказала – на пятый день ее отпускать нельзя, я ее не вытащу, это уже пиздец далеко зашло.
И на пятый день – заключительный день тренинга - я сидела в монтажке с журналистом и вяло думала, как бы мне улизнуть. Потому что на пятом дне обещали дать новые жизненные ориентиры вместо старых – а мне бы такие очень пригодились. Мне было очень стыдно подводить ребят – там делали такую штуку про взаимную ответственность, ставили в пары и объясняли, что если один уходит с тренинга, уходит и его партнер. Моим партнером был парень-топ-менеджер лет 35, такой стеснительный бровастый красавец – и мне было очень грустно, что из-за меня он лишится очень важных знаний.
Через 15 минут после начала тренинга мне начала звонить моя куратор. Журналист взял трубку и сказал, что если она еще раз наберет этот номер, что если вообще кто-то из их ебучей конторы наберет этот номер, к ним придут менты и прокуратура. Потом уже я сама не брала трубки.
To‘liq o‘qish
6. Я никогда не написала эту историю. Потому что я боялась. Боялась за свою карьеру, за свою репутацию. Сейчас я повзрослела и понимаю, что карьера и репутация сама по себе ничего не стоят. Если ты не используешь их для того, чтобы делать то, во что веришь. Вчера, когда ко мне в комментарии приходили неуязвимые люди, которые смеялись над Олегом – выжившим парнем из групп смерти, над Мурсалиевой, которая тащит эту ебучую тему под перекрестным огнем, над Соколовым, который продолжает долбить СК, надо мной, которая как дура разбиралась в международной практике и интервьюировала антропологов, вместо того чтобы присоединиться к ржущей тусовочке, над Мартыновым, который решил поговорить о том, где границы свободы и общего блага в этой истории (больше всего жутких комментариев получил он, пиздец, люди, что с вами), я хорошо это поняла. Я хорошо это поняла, потому что сама была такой в 21 год, когда весело шла в секту с камерой между сисек – потому что нет ничего, что может сломать замечательную сильную меня, потому что я неуязвима.
Неуязвимых нет.
To‘liq o‘qish
4. Через неделю мне стало легче. Я случала объяснения психолога про транс как уязвимое состояние мозга в момент перегрузки информацией и кивала. Ну да, вот такая хуйня, ну окей, случилась. Ко второй неделе я обнаружила, что ничего из того, что меня радовало – любимые книги, любимая музыка, прогулки, еда, секс, друзья, любимая – ничего из этого не вызывает ни одной эмоции. Все мои цели и мечты – то, ради чего я жила – обессмыслились. Я пожила неделю в абсолютной пустоте, как в скафандре. Потом туда начало заползать отчаяние и апатия. Отчаяния было все меньше, апатии – все больше.
Психолог прописала антидепрессанты, они не подошли – дикие побочки. Я перестала их пить.

Я помню, как я начала бояться темноты. Оставаться одна в квартире. Умереть во сне. Это были не мои страхи – я всю жизнь боялась одних ебучих пауков, но они пришли и остались. Страхи множились – я помню, как не могла дойти до метро от съемной квартиры: мне казалось, что все прохожие смотрят на меня и чего-то хотят. Потом я перестала вставать с кровати. Аня водила меня в ванну мыться, приносила в постель еду, следила, чтобы я не забывала пить. Иногда я начинала плакать – но слезы лились как вода, не приносили ни облегчения, ни боли.

Я помню, как я впервые подумала – если доползти до окна, все кончится. Эта мысль была таким светом, спасительным островом. Она возвращалась. Но я уже ничего не хотела достаточно сильно, даже умереть, я была не способна на сверхусилие. Между мной и балконом было ровно три метра и одна дверь. Доползти до балкона сил не было, тело было ватным. Потом я сообразила, что наша квартира на пятом этаже и, если я выкинусь, я могу не умереть и все продолжится, только меня положат в психушку. О психушке у меня было тогда представление, что там лежат человеческие отбросы, попасть туда – хуже, чем умереть. Для того, чтобы умереть наверняка, мне нужно было подняться на девятый этаж. Но тоже не наверняка, блядь – прямо под окнами деревья, они могут смягчить падение. Значит, надо ехать и искать новостройки. Но это было невозможно, примерно как полет на луну. Когда отчаяние – его тень – возвращалась, я плакала от того, что не могу себя убить.

Случались дни, когда мне легчало. Тогда я, как заводной человечек, шла на работу. Работать я не могла – я открывала вордовский файл со старой статьей и типа читаю-пишу. Именно на работе у меня впервые случились слуховые галлюцинации, скучные и жуткие – мне казалось, что кто-то хлопает в ладоши.
Однажды я сидела в планерочном зале и смотрела в стенку. Мимо меня прошла Вика Ивлева и что-то сказала в своей обычной манере, как-то зло пошутила. У меня потекли слезы. Я сидела как деревянный чурбан, ничего не чувствовала и не могла перестать плакать.

Мимо шел Соколов, замглавреда, которого вы все весело проклинаете сейчас. Он психиатр по образованию. Он постоял, посмотрел на меня. Взял за руку, завел в кабинет, посадил на стул. Посмотрел еще. И спросил: Лена, ты была в секте?
Понимаете. Если бы он спросил, как я себя чувствую, я бы сказала – хорошо. Потому что это был автоматический ответ. Если бы он спросил, почему я плачу, я бы сказала – меня обидела Ивлева. Если бы он спросил, все ли у меня в порядке в жизни, я бы сказала – да. Потому что я правда считала, что у меня все в порядке. Я жила в квартире, с девушкой, у меня была работа, у меня ничего не болело. Я просто слышала, чего нет, боялась темноты и взглядов людей и хотела перестать быть.
Но он спросил очень конкретный вопрос, самый точный.
To‘liq o‘qish
5. И я сказала: да, я была. Он спросил еще, я ответила. Я рассказала всю эту историю. И сказала, что мне очень жаль, но я не смогу написать статью, потому что я ничего не помню, а с техникой мы лажанули – видео почти нет, на аудио только шумы и мой голос. Он сказал: хорошо, про статью поговорим потом.
На следующий день меня вызвал Муратов. В кабинете сидел он, Соколов и мой редактор Нугзар Микеладзе – сейчас его нет в живых. Муратов начал очень мягко говорить, что они записали меня ко врачу. И завтра Лена Рачева меня туда проводит. И я, в соплях, в слезах, со слуховыми галлюцинациями, с планом убить себя – я начала на них орать. Я орала: как вы смеете? Вы что, думаете, что я – сумасшедшая? Какое вы имеете право – думать обо мне так?

На следующий день Лена повела меня ко врачу. Это была Клиника неврозов на Шаболовке. Лена нервничала и шутила, мне было все равно. Мы посидели у регистратуры, потом меня пригласили в кабинет. Врач приемного отделения был очень уставшим, вымотанным мужиком лет 40. Он расспросил меня про секту и про мое состояние. Когда речь зашла про суицидальные мысли, он сказал – я этого не слышал, ты этого не говорила. Мы не госпитализируем сюда людей с суицидальными намерениями, у нас нет реанимации.
Я сказала: в смысле - госпитализировать? Вы что, хотите положить меня в больницу?
Он сказал: Да, и немедленно. У тебя очень тяжелое состояние.
Я заплакала. Он спросил, почему я плачу. Я сказала, что я не хочу быть психом, потому что психи – ущербные слабые люди, а я не такая.

Я помню, как он побелел. Положил ручку на стол, несколько раз вдохнул и выдохнул. И сказал: Я работаю в психиатрии 15 лет. Мои пациенты – самые храбрые люди, которых я знаю. Им не на что опереться – даже на себя, но они ведут битву с болезнью каждый день – и побеждают, и я помогаю им побеждать. Ты не смеешь, не имеешь права так говорить о них.
Потом он успокоился. И сказал: Ты не слабая. Ты какая угодно, но ты не слабая. Потому что ты жива.
Меня госпитализировали. Я провела там 1,5 месяца – меня собрали по кусочкам обратно. Мой лечащий врач сейчас у меня в друзьях на фейсбуке – он может придти в комментарии, если захочет. С тех пор у меня еще три раза случались депрессивные эпизоды – депрессия возвращается в 60% случаев, к сожалению. Но я уже знала, что это и как с ней обходиться. Я знала, что я сильная, и что эта мразь меня не убьет. Что я в этой битве не одна.

Собрали ли меня до конца – наверное, нет. Часть меня не вернулась. Я хорошо ощущаю эти провалы внутри. Все, что я любила до этого, немного полустерто, скорее отпечаток, чем настоящее. Но с тех пор у меня было 10 лет жизни, хорошие 10 лет, и много другого любимого и значимого в нее пришло.
Тот фильм – не вышел. Когда я выздоровела, моим самым страшным страхом стало то, что кто-то про это узнает. Потому что все, я не смогу работать, кто всерьез отнесется к девушке, которой мозги промыла секта и которая попала в психушку? Пиздец же. Я посмотрела исходники и запретила использовать все, где было мое лицо. Журналист написал статью. Тренинговый центр закрыли. Этот тренер открыл другой – и продолжает набирать людей.
To‘liq o‘qish
Я не хочу быть резкой, но есть что-то жуткое в том, чтобы соотносить человека с чем-либо, кроме него самого, его поступков, характера и отношений с ним. Например, с его работой, ведь работа это не мы. Я понимаю, что в журналистике, скажем, это невозможно. Когда даешь интервью, всегда неловко сказать, как тебя обозначить, если ты этого не хочешь или даже не можешь в этом помочь, потому что занимаешься много чем. Тебя обзовут то фотографом, то художником, то блогером, то бог знает чем. Это не обидно, нет. Пока не обидно. Потому что важнее и глупее всего то, как тебя обзовут в самый последний раз.

Сейчас везде пишут о Рите "умерла журналистка, редакторка Вандерзина". Люди соболезнуют словами "ты делала крутые проекты!", "у нее были классные тексты, всегда вовремя". А меня пробирает мороз по коже. Я не виню этих людей, но боже, как бы я не хотела, чтобы обо мне или близких после смерти писали так. Крутые проекты, блять, да гори они синим пламенем. Этот человек был комком нервов, способным любить, честным и смелым, был хорошим другом. Но такого в заголовке не напишешь. Хочется немедленно уехать жить в деревню, чтобы там попробовать жить, как хороший человек без проектов, которые станут пунктами в некрологе. Тогда просто напишут "женщина стольких-то лет умерла".

Два, кажется, года назад, случилась смерть, которая сильно повлияла на целое сообщество. Молодой парень сорвался с пожарной лестницы, упал. Умер. Он был мягким и сильным одновременно, красивым, талантливым. Делал кино, музыку, играл, как диджей, был любимым другом и соседом, с друзьями у него была традиция собираться на коробке по вечерам и гонять в футбол. Его оплакивали десятки человек, это событие многое для них изменило. В какой-то захудалой московской газете после его смерти вышла заметочка. "Футболист-любитель разбился в Москве". Почему футболист-любитель? Потому что единственное фото этого человека, которое можно найти в сети, было размытой карточкой, где он играет в футбол с друзьями. Её-то, думаю, и нашёл журналист, отчаянно искавший слово для заголовка.

Хотел ли этот человек или его близкие, чтобы его запомнили, запечатали посмертно как футболиста-любителя? Имело ли это к нему такое значительное отношение? Этот момент заставил меня задуматься о том, как посмертно припечатают меня. О том, как нужно жить, чтобы тебя назвали хоть сколько-то достоверно, хоть как-то по-человечески.
To‘liq o‘qish
dan repost: Wonderzine
Сегодня ночью погибла наша подруга и любимая коллега Рита Вирова. Самая артистичная, трогательная и остроумная в нашей редакции. Рита всё знала о красоте, но не боялась разоблачать ее культ, была очень жизнелюбивой, но очень смешно шутила о смерти. У нее был отличный вкус и много сочувствия к людям. Она была очень классной, талантливой, драматичной и смелой. И то, что ее больше нет с нами, совершенно невозможное горе.
To‘liq o‘qish
Нет, нет, нет! Сегодня ночью умерла Маргарита Вирова. Кто-то знал её как автора в Батеньке, в Вондерзине. Я её знала не так.

Нас странно свело жизнью, потом мы выяснили, что мы практически из одного города. Мы жили вместе в подвале в Свиблово, мы жгли мусор и гитару в Туле, мы разбомбили чужой день рождения, Рита была огонь, такая хрупкая, сильная, красивая, дерзкая. И как будто ребенок.

Как давно мы не виделись, только случайно несколько недель назад встретила её взглядом вдалеке, не стала подходить, но написала - хочу тебя видеть. Вчера ночью, за два часа до того, как она в последний раз была в сети, мы должны были встретиться наконец, поговорить, просто обняться. "Мы никуда не пошли, приезжай ко мне во двор на Белорусскую" - написала она. А я была без денег на такси и не решилась на ночной марш-бросок. Дура. Блять, мы только этой ночью говорили за долгое время. И её нет.
To‘liq o‘qish
До 8 лет я думала, что надо говорить "вунитаз", потому что родителям казалось, что это очень забавно, и не нужно меня переучивать. До 13 лет я думала, что луна светится сама, а не отражает свет солнца. До 16 не знала, что в порно все не по-настоящему. Помню день, когда мне сказали, что это не так. Как все смеялись до упаду, а я была в шоке. Помню, как в Туле гуляла с девочкой, которая стала потом одной из мировых порно-звезд, потому что не хотела работать училкой после Педа.

До 26 лет я не задумывалась о том, что можно вынуть ложку из чашки и пить кофе, не пытаясь не попасть себе в глаз. А до 28 лет я никогда не чувствовала себя так одиноко, как сейчас.

На днях мне пришло два сообщения от подписчиков:

- "Спасибо хочу вам сказать за канал ваш. Читаю его не так давно, с зимы, наверное. Это такая светлая радость, когда у вас новый пост появляется и мигает напротив кружочка цифра 1 !!! Или 2!!! Или даже 3!!! Иду, например, на работу и вдруг вижу это мигание и начинаю ждать, когда сяду в метро и открою ваши рассказы. Они у вас как мостик. Перехожу по нему, а на другом берегу свет.
У вас слова про живое. Про настоящее. Бесценно это."

- "Я просто люблю порыдать когда читаю тебя"

Я не помню, когда это началось, времени не чувствую. Уже много недель я будто мчусь в каком-то поезде, думаю, мы проехали Владивосток дней 10 назад, и всё еще едем. А куда не знаю. Я видела из его окон столько разного, наверное, это можно назвать очень насыщенным временем, с приключениями, красотами. Но я ничего не помню — всё это проваливается в меня, как в чёрную дыру. Мне хотелось как-то сказать об этом, но я запретила себе писать и снимать, а потом оно и само перестало получаться. Просто нужно сообщить, не знаю почему — со мной случились трудные вещи, я очень уязвимо себя чувствую, как будто вся в ранах, но не могу об этом нормально говорить, впрочем, одна тоже быть не могу совсем. Наверное, я ищу убежища, но не нахожу, буду действовать, как всегда. Если меня что-то стремится сломать, зачем-то я иду и делаю что-то ещё сложнее и круче, чем делала раньше, и только так могу вытащить себя.

Мне кажется, это очень опасно — создавать о себе впечатление сильного человека. Который всегда справляется со всем. Да нифига я не справляюсь. По мне вообще редко видно, что внутри творится какой-то ад. Один человек сказал — как жаль, что люди не чернеют снаружи, когда им совсем плохо, чтобы все понимали, что ему нужна помощь или хотя бы бережное отношение. Нам всем часто бывает трудно, мы перестали воспринимать это как что-то из ряда вон. Если бы было можно, я бы сделала большую кнопку или бота, который можно использовать, только когда совсем край, чтобы точно дать понять, что тебе сейчас ужасно.

Я надеюсь скоро вернуться ко всему тому, что нужно сделать, снова писать здесь или понять, что это не нужно и почему, это тоже неплохо. Я давно думала о том, чтобы писать только в письмах в почте тем, кому это зачем-то может понадобиться, но сейчас не понимаю ничего вообще, смысла как-то маловато, я слоняюсь из города в город, нигде особо не нужная. Всё будет нормально, главное, присмотритесь к тем, кто вас окружает, может, кто-то из них уже совсем почернел, а никому не заметно.
To‘liq o‘qish
"Самое страшное для меня на войне - носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?"

"Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю: - Дайте мне конфет. Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое - карточки, что такое - блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: "Когда я дорасту до этой винтовки?" И все вдруг стали просить, вся очередь: - Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны. И мне дали".

"Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу… Успокаиваю… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались… "

"У нас попала в плен медсестра… Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана… Ее посадили на кол… Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку…"

"Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине - что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно - герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба…"

"Под Макеевкой, в Донбассе, меня ранило, ранило в бедро. Влез вот такой осколочек, как камушек, сидит. Чувствую - кровь, я индивидуальный пакет сложила и туда. И дальше бегаю, перевязываю. Стыдно кому сказать, ранило девчонку, да куда - в ягодицу. В попу… В шестнадцать лет это стыдно кому-нибудь сказать. Неудобно признаться. Ну, и так я бегала, перевязывала, пока не потеряла сознание от потери крови. Полные сапоги натекло…"

"Мы стремились… Мы не хотели, чтобы о нас говорили: "Ах, эти женщины!" И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: "Навоюют эти бабы…"

"Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги… Ну, понимаете, травой смывали… Мы же свои особенности имели, девчонки… Армия об этом не подумала… Ноги у нас зеленые были… Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава…"
To‘liq o‘qish
"Идем… Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок - тридцать километров. Жара дикая… И после нас красные пятна на песке… Следы красные… Ну, дела эти… Наши… Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают… Не смотрят под ноги… Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали… Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: "Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали". Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что… Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках… Ну, идем… В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем… К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины - кто куда прятаться. Нас зовут… А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде… Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли… Под осколками… Вот оно… Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло…"

"Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду… Я была пэпэже, то, что расшифровывается "походно-полевая жена. Жена на войне. Вторая. Незаконная. Первый командир батальона… Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно, когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: "Сестричка! Сестренка!", а после боя каждый тебя стережет… Из землянки ночью не вылезешь… Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю… Промолчали. Гордые! А оно все было… Но об этом молчат… Не принято… Нет… Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью от того, что махала руками, то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: "Ты чего?" Кому расскажешь?"

"Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины… Они кричали нам: "Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п… наших мужиков. Фронтовые б… Сучки военные…" Оскорбляли по-всякому… Словарь русский богатый… Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. "Что с тобой?" - "Да ничего. Натанцевалась". А это - мои два ранения… Это - война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились - сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин - крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: "Читай стихи. Есенина читай".

"Лежит на траве Аня Кабурова… Наша связистка. Она умирает - пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: "Как жаль, девочки". Потом помолчала и улыбнулась нам: "Девочки, неужели я умру?" В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: "Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома…" Аня не закрывает глаза, она ждет… Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: "Дорогая моя, любимая доченька…" Возле меня стоит врач, он говорит: "Это - чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины…" Дочитали письмо… И только тогда Аня закрыла глаза…"
To‘liq o‘qish