СТРАХ НЕПРОЖИТОЙ ЖИЗНИ И НЕКРОРИТУАЛЫ
Неудивительно, что у социалистического, неосоветского человека такой истерический почти страх смерти, который он пытается с помощью принуждающих общественных институтов заговорить или же заритуалить.
В одиночестве (где следует нормальному человеку преодолевать или же переживать свой страх) он уже не справляется.
Речь сейчас не о том страхе смерти, коему сопротивляется всякая субъектная самость и коий по моему мнению более чем адекватен. Речь именно о здешнем, автохтонном его варианте.
Здесь, мне видится, человек боится не только небытия, не только потери свойств, тотального стирания, он вдруг, постепенно и всё более истерично осознаёт, что никакой жизни у него, собственно, не было.
Он всё время что-то преодолевал - бытовые и социальные препятствия, всё время чему-то присягал, изворачивался, юлил, что твоя устрица на красной лубянской сковороде. Он имел не что хотел, а что давали в местном матричном партприёмнике.
У него всё время было что-то не то ("не как у людей"), не та жена, не та работа, не та биография. Он вечно что-то копил - медальки, грамоты, книги, но в результате всегда накапливал лишь хлам, ритуализированную какую-то пустоту, пыль. Она оседала уже на могильных плитах еще не купленного (не найденного по блату) кладбищенского места...
Поэтому неосоветскому человеку присущ не столько страх смерти, сколько всепоглощающий страх непрожитой жизни, биографическая растерянность, экзистенциальная дереализация, чувство полностью распыленного бытия.
Неудивительно, что у социалистического, неосоветского человека такой истерический почти страх смерти, который он пытается с помощью принуждающих общественных институтов заговорить или же заритуалить.
В одиночестве (где следует нормальному человеку преодолевать или же переживать свой страх) он уже не справляется.
Речь сейчас не о том страхе смерти, коему сопротивляется всякая субъектная самость и коий по моему мнению более чем адекватен. Речь именно о здешнем, автохтонном его варианте.
Здесь, мне видится, человек боится не только небытия, не только потери свойств, тотального стирания, он вдруг, постепенно и всё более истерично осознаёт, что никакой жизни у него, собственно, не было.
Он всё время что-то преодолевал - бытовые и социальные препятствия, всё время чему-то присягал, изворачивался, юлил, что твоя устрица на красной лубянской сковороде. Он имел не что хотел, а что давали в местном матричном партприёмнике.
У него всё время было что-то не то ("не как у людей"), не та жена, не та работа, не та биография. Он вечно что-то копил - медальки, грамоты, книги, но в результате всегда накапливал лишь хлам, ритуализированную какую-то пустоту, пыль. Она оседала уже на могильных плитах еще не купленного (не найденного по блату) кладбищенского места...
Поэтому неосоветскому человеку присущ не столько страх смерти, сколько всепоглощающий страх непрожитой жизни, биографическая растерянность, экзистенциальная дереализация, чувство полностью распыленного бытия.