Cultural Sociology Moscow/Charlottesville

Музыкология жизни. В последнее время одну за другой читаю книги Элизабет Страут. Она пишет о старости и это ощущается крайне необычно. Мы хорошо знаем, что современность одержима юностью и заворожена развитием и будущим. Моретти показал это как нельзя лучше на примере билдунгсромана. Вебер с его пресловутым расколдованием даже не видел смысла в смерти. Однако мы также хорошо знаем, что конечность жизни формирует её смысл через структуры темпоральности (остро встаёт вопрос своевременности) и создание нарративного целого. У Толкина, например, это выражается в идее смерти как дара людям, которого лишены эльфы. Я об этом писал в “Трагедии Неравенства” (смерть и образование как инь и ян социальной жизни) и в “Narratives we live by” (timeliness).

Но вот какая вырисовывается интрига. Структурная необходимость старости — как того, что предшествует смерти — не означает автоматически, что сама она, просто заполняя место между активной жизнью и её пределом, должна быть значимой. И темпоральная организация современности, кажется, способствует обратному.

Это хорошо прослеживается по другим чувствительным к ритму сферам, например, в музыке. Почти любая современная композиция заканчивается просто постепенно сходя на нет; реже — неожиданно прерываясь, но отнюдь не кульминацией. Потому что если нечто достигло кульминации, законы развития и инвестиции предписывают, что останавливаться ни к чему. Сильные вступления не редкость, мощные финалы, апофеозы — не попали на корабль поздней современности.

Мы как бы структурно предрасположены дискредитировать старость. Но примириться с этим невозможно и вряд ли нужно. Именно поэтому в целом не обязательно столь уж великая (UPD: я прочитал "Abide with Me" и беру эти слова назад — это большая литература) проза Страут так сильно впечатляет. В ней угадываются отголоски формативного для меня “Вина из одуванчиков”, но для Брэдбери мысль о конечности жизни была невыносимой и он всё искал примирений, одно чуднее другого. Страут выглядит более трезво.

В минувшие выходные нашу тёплую Вирджинию накрыл рекордный снежный шторм. И это позволило мне наконец-то прочитать нашумевшую книгу моей хорошей приятельницы Юлии Зонневенд “Charm: How Magnetic Personalities Shape Global Politics.” Книга стала большим успехом и её много обсуждают. У самой Юлии очень особенный стиль обаяния: не приторный, немного с хрипотцой, с иронией и без экзальтации. В книге он отчётливо слышен в интонациях: “A charming person draws you in like a vacuum cleaner” (p. 19). Но читателю сразу ясно, что Юлия знает о шарме не из вторых рук. (Funny fact: когда она захотела обсудить с Дж. Александером затею книжки под названием “Charm,” Джеф мгновенно отреагировал: “Ты собралась писать автобиографию?”)

Книга связана с большой интригой в современной теории сакрального: трактовать ли сакральное как исключительно величественное, известное нам из стабильных домодерных форм или же различать его за каждым углом. Это серьёзный челлендж, потому что если вы глубоко современный человек, то какой-нибудь бёрдвотчинг может достигать такой пронзительности и глубины, какой не всякий ныне постигнет и в церкви. Остро осознавая все риски утраты специфичности сакрального, я пошёл по пути исследования очень отличных от привычных форм сакрального, которое мы обычно встречаем в современности, именно как сакрального (но безусловно избегая сведения всего, что плохо лежит, к религии). Отсюда катексис, тайна и прочее, которое теперь не сконцентрировано на холме, а рассеяно в пространстве. Зонневенд пошла по несколько иному пути и современный шарм противопоставляет традиционной харизме: шарм требует близости, харизма — дистанции.

Сила книги в том, что она ясно показывает, как эмоциональные драйверы обаяния правят миром. Что даже у бюрократии, которую мы давно списали в утиль формальной рациональности, часто есть свой шарм. Это очень сильный месседж, который в моих глазах делает Джулию одной из немногих, кто движется в том же направлении, что и я. Различая несколько базовых техник политической конвертации шарма, она, кажется, особенно заинтересована в “charm offensive”, превращающего персональный магнетизм в орудие манипуляции. Ещё одна важная особенность обаяния: оно всегда подвешено между соблазнением и введением в заблуждение, и это запускает лабиринты подозрения, самообмана, темпоральные ритмы увлечения и разочарования и тд. Как исследовательница медиа, Зонневенд никогда не забывает, что шарм вышел на широкий оперативный простор именно благодаря расцвету social media; мы живём в этой парадигме всего-то лет 15, но дальше — больше.

Основное тело книги — серия кейс-стади современных политиков, соответствующих идеальным типам модели Зонневенд, которые она препарирует согласно своей классификации базовых механизмов политического шарма. Предпоследняя глава посвящена Меркель и имеет подзаголовок “Аутентичность без шарма”. Меркель и правда не укладывается в “next-door neighbor” модель шарма Зонневенд. Возможно, я просто с детства заморожен и заворожён нашими суровыми ледовыми просторами, но именно это мне неочевидно. Как это у Меркель нет шарма? Может тогда и у Снежной Королевы нет шарма?! Я бывший советский пионер и возможно что-то (поэтому) упускаю, но если у девушки есть чары и стиль, мне трудно не признать за этим обаяния. (Записав эту мысль, я решил подстраховаться и спросил у чатаГПТ, есть ли шарм у Ангелы Меркель. ЧатГПТ отвечал, что есть, но очень специфический — “шарм административного катехона”. Похоже, я плохо на него влияю).

Практическая значимость? Ну, например, вы знали, что как минимум в Америке человек без обаяния фактически не имеет шансов стать учёным? Ещё и поэтому — отличная книга.