МЫ СТРАННО ВСТРЕТИЛИСЬ И СТРАННО РАЗОЙДЕМСЯ…
Человек с фамилией Яяйкин имеет ряд преимуществ. За минованием надобности ему не придумывают в школе прозвище. В любых длинных списках он сразу находит свою фамилию. Человек с фамилией Яяйкин терпелив. Он носит в крови весь магний мира. Он согласно откликается на Яйкина, Яякина, Якина и Якушева, дожидаясь своего часа.
И когда человек с фамилией Яяйкин становится журналистом, он берет себе литературный псевдоним. Этот псевдоним пылает со страниц газеты багрово-черными углями, изредка постреливая искрами и прожигая в бумаге дыры. Между Шниперсон-оглы, Свистоплясовшвили и Воеводинзаде Яяйкин выбрал – Семиглазов.
Статьи журналиста Семиглазова пахли горелой проводкой и дымились. Они были выдержаны на сарказме и имели разрушительную силу. Писал ли он разоблачение о собаках, имеющих слабохарактерных хозяев, сочинял ли укор в адрес посетителей читального зала – имяреки его статей узнавали себя с первых строк. Талант Яяйкина-Семиглазова имел колоссальные размеры, а городок был небольшой.
Что? – восклицал с последней страницы газеты журналист Семиглазов - трудно выгуливать собаку и убирать её отходы в карман? Где тургеневское смущение и ощущение неловкости – спрашивал он аудиторию? Кто за библиотекой написал желтым фломастером на снегу: «Иванов - красава»? – допытывался журналист Семиглазов у подписчиков. Кто это такой тут этот Иванов? - допытывался он. Тот ли это уставший и рефлексирующий помещик, с кем нас познакомил Чехов? Или это бюрократ и приспособленец, высмеянный Маяковским?
В среду его поймали. Начало этой истории было похоже на начало любого рассказа Рюноскэ Акутагавы. Размышлявший о природе возникновения повсеместного идиотизма Семиглазов-Яяйкин в десятом часу вечера свернул с улицы в символически освещенную арку дома. И на риторический вопрос, есть ли спички, откликнулся чем-то похожим на философскую притчу. Мораль притчи имела многослойную структуру, но прочитывалась мгновенно. Она содержала и предсказания о скорой смерти с душераздирающим криком от чрезмерного курения, и ясновидение неудачных родов, приведшие к отсутствию культуры общения. Что-то такое.
В последующем события стали развиваться в духе всех без исключения новелл Роальда Даля. Кто-то вставил Яяйкину два пальца в ноздри и подтянул к себе, на свет. Курильщиком оказался серьезных размеров, плохо пахнущий, то есть, хорошо пахнущий портвейном, мужчина. Его седой щетиной можно было сдирать свернувшуюся краску с батареи.
- Что вы себе позволяете? – поинтересовался Яяйкин голосом профессионального гайморитчика.
- Это он, - сообщил мужчина стоящим за его спиной гражданам. Граждане покачивались на ветру. Ветер не успевал уносить выделяемый ими перегар. Их глаза моргали в режиме азбуки Морзе, они так что-то говорили. – Я же говорил, что это он. Ну, пошли, Пятиглазенко…
- Я Семиглазов!
- Это ненадолго…
Не вынимая пальцев, мужчина повел Яяйкина за собой как быка. Дорога вела за дом и дальше – за библиотеку. Предположение о недоразумении интереса не вызвало. Журналист Семиглазов встревожился.
Дальнейшее происходило в точном соответствии с любым рассказом Стивена Кинга. Яяйкин ходил за домом, собирал в квадратах падающего из окон света то, что совсем недавно было предметом его осуждения и складывал себе в карман. В конце концов его подвели большому сугробу. Сугроб выглядел как перина.
- Иванов – я, - сказал мужчина и взял Яяйкина одной рукой за шиворот, а второй за брюки…
Человек с фамилией Яяйкин имеет ряд преимуществ. За минованием надобности ему не придумывают в школе прозвище. В любых длинных списках он сразу находит свою фамилию. Человек с фамилией Яяйкин терпелив. Он носит в крови весь магний мира. Он согласно откликается на Яйкина, Яякина, Якина и Якушева, дожидаясь своего часа.
И когда человек с фамилией Яяйкин становится журналистом, он берет себе литературный псевдоним. Этот псевдоним пылает со страниц газеты багрово-черными углями, изредка постреливая искрами и прожигая в бумаге дыры. Между Шниперсон-оглы, Свистоплясовшвили и Воеводинзаде Яяйкин выбрал – Семиглазов.
Статьи журналиста Семиглазова пахли горелой проводкой и дымились. Они были выдержаны на сарказме и имели разрушительную силу. Писал ли он разоблачение о собаках, имеющих слабохарактерных хозяев, сочинял ли укор в адрес посетителей читального зала – имяреки его статей узнавали себя с первых строк. Талант Яяйкина-Семиглазова имел колоссальные размеры, а городок был небольшой.
Что? – восклицал с последней страницы газеты журналист Семиглазов - трудно выгуливать собаку и убирать её отходы в карман? Где тургеневское смущение и ощущение неловкости – спрашивал он аудиторию? Кто за библиотекой написал желтым фломастером на снегу: «Иванов - красава»? – допытывался журналист Семиглазов у подписчиков. Кто это такой тут этот Иванов? - допытывался он. Тот ли это уставший и рефлексирующий помещик, с кем нас познакомил Чехов? Или это бюрократ и приспособленец, высмеянный Маяковским?
В среду его поймали. Начало этой истории было похоже на начало любого рассказа Рюноскэ Акутагавы. Размышлявший о природе возникновения повсеместного идиотизма Семиглазов-Яяйкин в десятом часу вечера свернул с улицы в символически освещенную арку дома. И на риторический вопрос, есть ли спички, откликнулся чем-то похожим на философскую притчу. Мораль притчи имела многослойную структуру, но прочитывалась мгновенно. Она содержала и предсказания о скорой смерти с душераздирающим криком от чрезмерного курения, и ясновидение неудачных родов, приведшие к отсутствию культуры общения. Что-то такое.
В последующем события стали развиваться в духе всех без исключения новелл Роальда Даля. Кто-то вставил Яяйкину два пальца в ноздри и подтянул к себе, на свет. Курильщиком оказался серьезных размеров, плохо пахнущий, то есть, хорошо пахнущий портвейном, мужчина. Его седой щетиной можно было сдирать свернувшуюся краску с батареи.
- Что вы себе позволяете? – поинтересовался Яяйкин голосом профессионального гайморитчика.
- Это он, - сообщил мужчина стоящим за его спиной гражданам. Граждане покачивались на ветру. Ветер не успевал уносить выделяемый ими перегар. Их глаза моргали в режиме азбуки Морзе, они так что-то говорили. – Я же говорил, что это он. Ну, пошли, Пятиглазенко…
- Я Семиглазов!
- Это ненадолго…
Не вынимая пальцев, мужчина повел Яяйкина за собой как быка. Дорога вела за дом и дальше – за библиотеку. Предположение о недоразумении интереса не вызвало. Журналист Семиглазов встревожился.
Дальнейшее происходило в точном соответствии с любым рассказом Стивена Кинга. Яяйкин ходил за домом, собирал в квадратах падающего из окон света то, что совсем недавно было предметом его осуждения и складывал себе в карман. В конце концов его подвели большому сугробу. Сугроб выглядел как перина.
- Иванов – я, - сказал мужчина и взял Яяйкина одной рукой за шиворот, а второй за брюки…