МОИ СТРАХ И НЕНАВИСТЬ #literature
Одна из любимейших мною книг — "Страх и ненависть в Лас-Вегасе". Большинство знакомых считает, что это всего лишь угарное треш-полотно об отрыве двух нариков. Для меня же, ровно наоборот — это поэма холодного изучения общества человеком, который его (общество) ненавидит абсолютно трезвой прочувствованной ненавистью.
Поначалу ненависть, действительно, неочевидна. Феерическую клоунаду в гостинице можно принять за фарс-гиньоль, а потрясающее описание гонок в тучах пыли — за беззлобный, но мощный сюрреализм. Только на конвенции наркополицейских картина проясняется до безошибочности и мир никогда не станет прежним. Возможно, те, кто интерпретируют «Страх и Ненависть» как треш-полотно, просто не дочитывают до второй части. А зря.
Почему мне нравится читать про ненависть? Потому что это живое ресурсное состояние, которое легко трансформировать в любовь к чему-то противоположному. Найти любовь в огромном пустоватом аляповатом мире иногда абсолютно не выходит, а вот дистиллировать её из эпического путешествия Доктора Журналистики вполне даже возможно.
«Страх и ненависть» можно было бы определить, как американскую "Москва-Петушки". Язык, настрой и сюжет очень похожи: добыть неожиданных денег, купить на них интоксикантов и уехать в тьмутаракань искать там мечту. А по дороге сталкиваться с разными людьми и вести с ними диалоги, точно и беспощадно раскладывающие этом мир по всем его измерениям, прекрасным и ужасным.
Тем не менее, в Петушках ненависти меньше, чем в Лас-Вегасе. И это хорошо для Петушков. Веничка любит мир заметно больше, чем Доктор Журналистики. А вот мучают Веничку больше. И это плохо для Петушков. В результате, эффект обоих текстов приблизительно одинаков, хотя оттенки и полутона достойны обдумывания и переваривания.
Я подозреваю, что Веничка списан с Доктора Журналистики. В конце концов, второй был издан первым (в 1971-м), а Веничка – вторым (в 1973-м). Но, может быть, я должен заткнуть свой фонтан конспиративных теорий. Вполне возможно, что это просто божественная искра раздвоилась при входе в плотные слои атмосферы и осколки одновременно шарахнули толковых литераторов в двух различных местах нашего маленького мира: одного в Колорадо, другого в Лобне.
Главной цитатой «Страха и Ненависти» должна стать вовсе не раскрученная цитата про чемодан наркоты, а культовая на обоих побережьях цитата про волну, в начале которой уже 20 лет я смеюсь, а в конце – плачу, потому что именно тут единственный раз в тексте всё-таки пробивается та самая любовь, ради которой мы и читаем «Страх и Ненависть». Эффект зубодробителен:
" Безумие царило повсеместно, постоянно. Хочешь, езжай вверх через Голден Гейт, хочешь – вниз по рут-101 в Лос-Альтос или Ла-Хонду. Отрываться можно было где угодно. Повсюду всеобщее магическое убеждение в том, что всё, что мы делаем, правильно, и мы побеждаем...
В этом, я полагаю, была фишка: это чувство неизбежной победы над силами Старых и Злых. Не агрессивной, военной победы; она нам была ни к чему. Мы верили, что просто возобладает наша энергия. Бороться бессмысленно — ни на их, ни на нашей стороне. Мы набрали полную скорость; мы мчались на гребне высокой и прекрасной волны...
А сейчас, меньше пяти лет спустя, можешь подняться на крутой холм в Лас-Вегасе и посмотреть на Запад, и если у тебя все в порядке с глазами, то ты почти разглядишь уровень полной воды - ту точку, где волна, в конце концов, разбилась и откатилась назад."
Одна из любимейших мною книг — "Страх и ненависть в Лас-Вегасе". Большинство знакомых считает, что это всего лишь угарное треш-полотно об отрыве двух нариков. Для меня же, ровно наоборот — это поэма холодного изучения общества человеком, который его (общество) ненавидит абсолютно трезвой прочувствованной ненавистью.
Поначалу ненависть, действительно, неочевидна. Феерическую клоунаду в гостинице можно принять за фарс-гиньоль, а потрясающее описание гонок в тучах пыли — за беззлобный, но мощный сюрреализм. Только на конвенции наркополицейских картина проясняется до безошибочности и мир никогда не станет прежним. Возможно, те, кто интерпретируют «Страх и Ненависть» как треш-полотно, просто не дочитывают до второй части. А зря.
Почему мне нравится читать про ненависть? Потому что это живое ресурсное состояние, которое легко трансформировать в любовь к чему-то противоположному. Найти любовь в огромном пустоватом аляповатом мире иногда абсолютно не выходит, а вот дистиллировать её из эпического путешествия Доктора Журналистики вполне даже возможно.
«Страх и ненависть» можно было бы определить, как американскую "Москва-Петушки". Язык, настрой и сюжет очень похожи: добыть неожиданных денег, купить на них интоксикантов и уехать в тьмутаракань искать там мечту. А по дороге сталкиваться с разными людьми и вести с ними диалоги, точно и беспощадно раскладывающие этом мир по всем его измерениям, прекрасным и ужасным.
Тем не менее, в Петушках ненависти меньше, чем в Лас-Вегасе. И это хорошо для Петушков. Веничка любит мир заметно больше, чем Доктор Журналистики. А вот мучают Веничку больше. И это плохо для Петушков. В результате, эффект обоих текстов приблизительно одинаков, хотя оттенки и полутона достойны обдумывания и переваривания.
Я подозреваю, что Веничка списан с Доктора Журналистики. В конце концов, второй был издан первым (в 1971-м), а Веничка – вторым (в 1973-м). Но, может быть, я должен заткнуть свой фонтан конспиративных теорий. Вполне возможно, что это просто божественная искра раздвоилась при входе в плотные слои атмосферы и осколки одновременно шарахнули толковых литераторов в двух различных местах нашего маленького мира: одного в Колорадо, другого в Лобне.
Главной цитатой «Страха и Ненависти» должна стать вовсе не раскрученная цитата про чемодан наркоты, а культовая на обоих побережьях цитата про волну, в начале которой уже 20 лет я смеюсь, а в конце – плачу, потому что именно тут единственный раз в тексте всё-таки пробивается та самая любовь, ради которой мы и читаем «Страх и Ненависть». Эффект зубодробителен:
" Безумие царило повсеместно, постоянно. Хочешь, езжай вверх через Голден Гейт, хочешь – вниз по рут-101 в Лос-Альтос или Ла-Хонду. Отрываться можно было где угодно. Повсюду всеобщее магическое убеждение в том, что всё, что мы делаем, правильно, и мы побеждаем...
В этом, я полагаю, была фишка: это чувство неизбежной победы над силами Старых и Злых. Не агрессивной, военной победы; она нам была ни к чему. Мы верили, что просто возобладает наша энергия. Бороться бессмысленно — ни на их, ни на нашей стороне. Мы набрали полную скорость; мы мчались на гребне высокой и прекрасной волны...
А сейчас, меньше пяти лет спустя, можешь подняться на крутой холм в Лас-Вегасе и посмотреть на Запад, и если у тебя все в порядке с глазами, то ты почти разглядишь уровень полной воды - ту точку, где волна, в конце концов, разбилась и откатилась назад."