Ребекка Уэйт «Конец света»
Школу Святой Анны нельзя перепутать ни с чем — разве что с Роудином, но об этом позаботится сама школа, которая в каждом абзаце рекламного проспекта напоминает, что она “менее дорогая, чем
Роудин”, “лучше по сочетанию цены и качества, чем Роудин”
и “с морскими видами лучше, чем в Роудине”. Ребекка Уэйт поселила своих героинь в осыпающемся викторианском особняке на английском утёсе, где по четвергам жареной картошки вдвое меньше, чем нужно, где раз в неделю репетируют ядерный апокалипсис под гимн «Пребудь со мной», а на обложке проспекта нарисована акварелью совсем другая, счастливая школа. «В брошюре это выглядело совсем иначе», — единственное, что успевает выдавить из себя новенькая. В брошюре всё всегда выглядит иначе — на этом, собственно, и держится цивилизация.
Появляется загадочно красивый учитель истории (первая мысль опытной географички при виде него: «быть беде»), у девочек начинают самопроизвольно дёргаться руки, ноги и репутации, приезжают полиция, Агентство по гигиене окружающей среды и стайка журналистов, а два невролога обмениваются факсами, в которых слово «таллий» встречается чаще, чем в собрании сочинений Агаты Кристи. Кто виноват? Уэйт с наслаждением водит читателя за нос по коридорам, где, как известно, «легко заблудиться»: Мэри Хьюз потерялась по дороге на географию ещё в прошлом триместре, и её до сих пор не нашли.
Тайн тут полно: мать, симулирующая рак; учитель, симулирующий учителя; целая страна, симулирующая, что ядерной войны не будет, если хорошенько выучить, куда бежать за четыре минуты. Обман у Уэйт — не порок, а жизненный принцип.
Но дело не только в обмане. А в том, например, что тело врёт не хуже мозга и подводит без предупреждения. Или в том, что «истерия» — слово, которым мужчины в костюмах веками объясняли всё, чего не понимали в женщинах, запертых в четырёх стенах без права голоса и выбора. Если Флобер говорил, что Мадам Бовари – это он, то читатель «Конца света» ловит себя на том, что он тут — вообще все сразу: и дёргающаяся девочка, и врущий учитель, и доктор, который приходит на пресс-конференцию с готовой речью и уходит с ощущением, что «невозможно лечить, если в диагноз никто не верит».
Злой и нежный роман о конце света, который так и не наступил, — зато наступило кое-что похуже – и куда интереснее. Но картошки на всех всё равно не хватит.
Школу Святой Анны нельзя перепутать ни с чем — разве что с Роудином, но об этом позаботится сама школа, которая в каждом абзаце рекламного проспекта напоминает, что она “менее дорогая, чем
Роудин”, “лучше по сочетанию цены и качества, чем Роудин”
и “с морскими видами лучше, чем в Роудине”. Ребекка Уэйт поселила своих героинь в осыпающемся викторианском особняке на английском утёсе, где по четвергам жареной картошки вдвое меньше, чем нужно, где раз в неделю репетируют ядерный апокалипсис под гимн «Пребудь со мной», а на обложке проспекта нарисована акварелью совсем другая, счастливая школа. «В брошюре это выглядело совсем иначе», — единственное, что успевает выдавить из себя новенькая. В брошюре всё всегда выглядит иначе — на этом, собственно, и держится цивилизация.
Появляется загадочно красивый учитель истории (первая мысль опытной географички при виде него: «быть беде»), у девочек начинают самопроизвольно дёргаться руки, ноги и репутации, приезжают полиция, Агентство по гигиене окружающей среды и стайка журналистов, а два невролога обмениваются факсами, в которых слово «таллий» встречается чаще, чем в собрании сочинений Агаты Кристи. Кто виноват? Уэйт с наслаждением водит читателя за нос по коридорам, где, как известно, «легко заблудиться»: Мэри Хьюз потерялась по дороге на географию ещё в прошлом триместре, и её до сих пор не нашли.
Тайн тут полно: мать, симулирующая рак; учитель, симулирующий учителя; целая страна, симулирующая, что ядерной войны не будет, если хорошенько выучить, куда бежать за четыре минуты. Обман у Уэйт — не порок, а жизненный принцип.
Но дело не только в обмане. А в том, например, что тело врёт не хуже мозга и подводит без предупреждения. Или в том, что «истерия» — слово, которым мужчины в костюмах веками объясняли всё, чего не понимали в женщинах, запертых в четырёх стенах без права голоса и выбора. Если Флобер говорил, что Мадам Бовари – это он, то читатель «Конца света» ловит себя на том, что он тут — вообще все сразу: и дёргающаяся девочка, и врущий учитель, и доктор, который приходит на пресс-конференцию с готовой речью и уходит с ощущением, что «невозможно лечить, если в диагноз никто не верит».
Злой и нежный роман о конце света, который так и не наступил, — зато наступило кое-что похуже – и куда интереснее. Но картошки на всех всё равно не хватит.