Сегодня день рождения Сельмы Оттилии Ловисы Лагерлёф!
Уже в семь лет «девочка из Морбакки» решила, что станет писательницей и начала вести «Дневник». В этих трогательных записках чуткого и наблюдательного, серьезного и в то же время мечтательного ребенка отразился особый мир детства в старинной шведской усадьбе со своими буднями и праздниками, радостями и печалями. В три года у маленькой Сельмы случился паралич, и следующие несколько лет девочка не выходила из дома. Когда болезнь отступила, преодолеть последствия недуга Сельме помогал профессор Герман Сетерберг — талантливый врач, и, как выяснилось, поэт. Этот факт не мог не взволновать будущую писательницу. В день рождения Сельмы Лагерлёф делимся отрывком из ее «Дневника».
Иногда профессор выходит из своей приемной, обходит залы, проверяет, следят ли преподавательницы должным образом, как мы выполняем свои упражнения, или разговаривает с кем-нибудь из пациентов. Едва только он появляется, я глаз с него не свожу.
Ведь мне известно, что профессор Сетерберг — поэт-скальд, и что он сочинил «Счастливый день — конец настал ученью» и «Весел как пташка», и что оба эти стиха положил на музыку принц Густав, однако здесь, на гимнастике, я никогда не слышала, чтобы хоть кто-нибудь говорил о том, что наш профессор пишет превосходные стихи.
Здесь, на гимнастике, профессор говорит только об искривлениях позвоночника и негнущихся суставах. А мне бы очень хотелось, чтобы он немножко поговорил о поэзии. Я ведь не знаю, случится ли мне когда-нибудь еще увидеть настоящего скальда. Несколько дней назад я в полном одиночестве стояла у окна гимнастического зала и смотрела вниз на кладбище, как вдруг подошел профессор Сетерберг и стал рядом. Я было подумала, он хочет о чем-то меня спросить, но он просто стоял и смотрел на улицу, будто и не замечая меня.
Поскольку же он стоял так близко и никто нас не слышал, я не могла не попытаться немножко поговорить с ним о другом, не об искривлениях позвоночника. Придвинулась чуть ближе, а потом сказала громко и отчетливо, как только могла, потому что, оробев от собственной безрассудной смелости, едва сумела произнести:
— Писать стихи интересно?
Профессор Сетерберг вздрогнул и обернулся ко мне.
— Простите? — сказал он. — Вы что-то спросили, Сельма?
Наверно, решил, что ослышался. Должно быть, раньше не случалось, чтобы кто-нибудь из пациентов спрашивал его о стихах.
Пришлось мне повторить вопрос. Я до того стушевалась, что с удовольствием убежала бы, но все же сказала:
— Писать стихи интересно?
— Да, интересно, — отвечал профессор Сетерберг с таким видом, будто счел меня весьма дерзкой. Но уже в следующую секунду он улыбнулся: — Однако выпрямлять позвоночники и делать негнущиеся суставы подвижными не менее интересно.
Как замечательно сказано. Он ни капельки не похож на Гёте, но при этих словах выглядел как подлинный скальд.
Продолжать разговор он намерения не имел, отвернулся от меня и ушел к себе.
Прекрасный ответ, но мне кажется, он не прав. Умей я писать стихи, я бы никогда, никогда, никогда не занималась ничем другим.
Фото: Сельма Лагерлёф (слева) в кругу семьи. 1872 год
Уже в семь лет «девочка из Морбакки» решила, что станет писательницей и начала вести «Дневник». В этих трогательных записках чуткого и наблюдательного, серьезного и в то же время мечтательного ребенка отразился особый мир детства в старинной шведской усадьбе со своими буднями и праздниками, радостями и печалями. В три года у маленькой Сельмы случился паралич, и следующие несколько лет девочка не выходила из дома. Когда болезнь отступила, преодолеть последствия недуга Сельме помогал профессор Герман Сетерберг — талантливый врач, и, как выяснилось, поэт. Этот факт не мог не взволновать будущую писательницу. В день рождения Сельмы Лагерлёф делимся отрывком из ее «Дневника».
Иногда профессор выходит из своей приемной, обходит залы, проверяет, следят ли преподавательницы должным образом, как мы выполняем свои упражнения, или разговаривает с кем-нибудь из пациентов. Едва только он появляется, я глаз с него не свожу.
Ведь мне известно, что профессор Сетерберг — поэт-скальд, и что он сочинил «Счастливый день — конец настал ученью» и «Весел как пташка», и что оба эти стиха положил на музыку принц Густав, однако здесь, на гимнастике, я никогда не слышала, чтобы хоть кто-нибудь говорил о том, что наш профессор пишет превосходные стихи.
Здесь, на гимнастике, профессор говорит только об искривлениях позвоночника и негнущихся суставах. А мне бы очень хотелось, чтобы он немножко поговорил о поэзии. Я ведь не знаю, случится ли мне когда-нибудь еще увидеть настоящего скальда. Несколько дней назад я в полном одиночестве стояла у окна гимнастического зала и смотрела вниз на кладбище, как вдруг подошел профессор Сетерберг и стал рядом. Я было подумала, он хочет о чем-то меня спросить, но он просто стоял и смотрел на улицу, будто и не замечая меня.
Поскольку же он стоял так близко и никто нас не слышал, я не могла не попытаться немножко поговорить с ним о другом, не об искривлениях позвоночника. Придвинулась чуть ближе, а потом сказала громко и отчетливо, как только могла, потому что, оробев от собственной безрассудной смелости, едва сумела произнести:
— Писать стихи интересно?
Профессор Сетерберг вздрогнул и обернулся ко мне.
— Простите? — сказал он. — Вы что-то спросили, Сельма?
Наверно, решил, что ослышался. Должно быть, раньше не случалось, чтобы кто-нибудь из пациентов спрашивал его о стихах.
Пришлось мне повторить вопрос. Я до того стушевалась, что с удовольствием убежала бы, но все же сказала:
— Писать стихи интересно?
— Да, интересно, — отвечал профессор Сетерберг с таким видом, будто счел меня весьма дерзкой. Но уже в следующую секунду он улыбнулся: — Однако выпрямлять позвоночники и делать негнущиеся суставы подвижными не менее интересно.
Как замечательно сказано. Он ни капельки не похож на Гёте, но при этих словах выглядел как подлинный скальд.
Продолжать разговор он намерения не имел, отвернулся от меня и ушел к себе.
Прекрасный ответ, но мне кажется, он не прав. Умей я писать стихи, я бы никогда, никогда, никогда не занималась ничем другим.
Фото: Сельма Лагерлёф (слева) в кругу семьи. 1872 год