Почему Д. Шостакович в фильме А. Учителя живет внутри нейро-слопа?
Потому что похож на то был культ личности — от широким шагом писанных парадов на Красной площади до трюфельного цвета бюстов этой самой Личности. Не(о)рукотворность.
А зачем так неуклюже манерничает камера, в 1930-е прихлебывая из конфликта соцреализма с авангардом, в 1950-е расплываясь в домотканом соц-арте и далее — в разлинованном концом жизни композитора бесстилье? Потому что, как и Джулиан Барнс в одноименном романе, Учитель играет с синтаксисом, чтобы засвидетельствовать не только смены вех, но и перемены участей.
Зачем плакатность сопровождать кринжовым юмором («Моя палка всегда со мной», вы поняли)? Потому что фильм про Алексея Учителя — художника удобных и не очень времён, вызывающе неактуального сегодня и завтра, зато вечного, вворачивающего курьезы в агит-проп и аффирмации в шедевры.
Ну, короче, ничего не вышло, все вкривь и вкось, притчеобразно до лопающихся в глазах капилляров. Зато не скудно — и совершенно бесстильно. Шум нашего времени, надо сказать.
Потому что похож на то был культ личности — от широким шагом писанных парадов на Красной площади до трюфельного цвета бюстов этой самой Личности. Не(о)рукотворность.
А зачем так неуклюже манерничает камера, в 1930-е прихлебывая из конфликта соцреализма с авангардом, в 1950-е расплываясь в домотканом соц-арте и далее — в разлинованном концом жизни композитора бесстилье? Потому что, как и Джулиан Барнс в одноименном романе, Учитель играет с синтаксисом, чтобы засвидетельствовать не только смены вех, но и перемены участей.
Зачем плакатность сопровождать кринжовым юмором («Моя палка всегда со мной», вы поняли)? Потому что фильм про Алексея Учителя — художника удобных и не очень времён, вызывающе неактуального сегодня и завтра, зато вечного, вворачивающего курьезы в агит-проп и аффирмации в шедевры.
Ну, короче, ничего не вышло, все вкривь и вкось, притчеобразно до лопающихся в глазах капилляров. Зато не скудно — и совершенно бесстильно. Шум нашего времени, надо сказать.