Продолжение про трактовку субсидиарности у Гусмана (3/???)
Продолжив раскрытие темы, стоит сказать пару слов о проблемах, которые возникают в гусмановской интерпретации субсидиарности.
Гусман был склонен пренебрежительно относиться к тому факту, что субсидиарность – это принцип, требующий более или менее сильного политического или совещательного органа, потому что кто-то должен обладать необходимыми полномочиями, чтобы благоразумно определять, когда необходимо вмешательство или воздержание от него. Однако, как я уже не раз писал, роль политики в модели, разработанной Гусманом, довольно ограничена.
Субсидиарность трудно свести к антиномии между государством и рынком. Поскольку, как я уже написал выше, главная цель заключается в защите жизнеспособности гражданского общества, субсидиарность может применяться как к государству, так и к частному сектору. С одной стороны, государство имеет несколько уровней действия, и не исключено их столкновение (чрезмерно централизованное государство, например, стремится подавить автономию регионов и муниципалитетов, примеры у всех под носом). Что касается рынка, то достаточно вспомнить о влиянии высокого уровня экономической концентрации на жизнеспособность гражданского общества. Все это не является главной заботой Гусмана, который под влиянием обстоятельств склонен отождествлять субсидиарность с программой экономического либерализма, не прилагая особых усилий и не слишком настаивая на вышеупомянутых нюансах.
Еще раз повторюсь, субсидиарность в строгом понимании имеет связь с экономическим либерализмом, поскольку она требует экономической свободы. Но что еще важно, так это то, что она выходит далеко за рамки экономики, поскольку она обязывает не только гарантировать право собственности и экономическую свободу, необходимые для защиты социальных групп, но и уважать определенные уровни децентрализации, защищать организованные сообщества, создавать общественные пространства. Короче говоря, содействовать всем формам горизонтальных связей, которые не ограничиваются коммерческими отношениями.
Тут стоит добавить еще кое-что. Политическое намерение Гусмана, объясняющее его приверженность экономической либерализации заключалось в следующем: если индивидуумы привыкнут к возрастающей степени личной ответственности, свобода будет укрепляться как принцип социальной организации, что представляет собой самую надежную гарантию против социализма. Иными словами, общество, привыкшее к свободе, вряд ли допустит возвращение марксистских рецептов. Помимо философских обоснований этот тезис является центром аргументом защиты рынка как института: как только личные свободы будут включены в национальный этос, вернуться назад будет практически невозможно.
В этом моменте заключается вся революционность гремиализма: для того, чтобы (по крайней мере теоретически) навсегда уничтожить угрозу тоталитаризма, нужно изменить «геном нации», т.е. буквально создать нового человека. Эти намерения, как я также уже не раз упоминал, нашли свои отражения в Декларации принципов Правительственной хунты, которую писал Гусман, а затем перешли в дух Конституции 1980. Но к этому мы еще вернемся позже.
Так или иначе, если принять такое революционное прочтение гремиализма, то Гусман полностью осознавал необратимый характер преобразований, которые он продвигал; Более того, он страстно желал этой необратимости. Либерализованное общество, несмотря на его недостатки и внутреннюю напряженность, делает марксистское предприятие невозможным, и это является триумфом первостепенной важности. Естественно, большая часть нынешнего недовольства этой моделью связана с тем, что решение такого рода было принято в авторитарном контексте, без должного демократического обсуждения, и что она, по-видимому, фактически необратима.
Плюс нельзя забывать про психологию. В Чили для многих страх был частью их жизненного опыта во время диктатуры, и этот фактор играет огромную роль в этой истории. Комментарии тут считаю излишними.
Продолжив раскрытие темы, стоит сказать пару слов о проблемах, которые возникают в гусмановской интерпретации субсидиарности.
Гусман был склонен пренебрежительно относиться к тому факту, что субсидиарность – это принцип, требующий более или менее сильного политического или совещательного органа, потому что кто-то должен обладать необходимыми полномочиями, чтобы благоразумно определять, когда необходимо вмешательство или воздержание от него. Однако, как я уже не раз писал, роль политики в модели, разработанной Гусманом, довольно ограничена.
Субсидиарность трудно свести к антиномии между государством и рынком. Поскольку, как я уже написал выше, главная цель заключается в защите жизнеспособности гражданского общества, субсидиарность может применяться как к государству, так и к частному сектору. С одной стороны, государство имеет несколько уровней действия, и не исключено их столкновение (чрезмерно централизованное государство, например, стремится подавить автономию регионов и муниципалитетов, примеры у всех под носом). Что касается рынка, то достаточно вспомнить о влиянии высокого уровня экономической концентрации на жизнеспособность гражданского общества. Все это не является главной заботой Гусмана, который под влиянием обстоятельств склонен отождествлять субсидиарность с программой экономического либерализма, не прилагая особых усилий и не слишком настаивая на вышеупомянутых нюансах.
Еще раз повторюсь, субсидиарность в строгом понимании имеет связь с экономическим либерализмом, поскольку она требует экономической свободы. Но что еще важно, так это то, что она выходит далеко за рамки экономики, поскольку она обязывает не только гарантировать право собственности и экономическую свободу, необходимые для защиты социальных групп, но и уважать определенные уровни децентрализации, защищать организованные сообщества, создавать общественные пространства. Короче говоря, содействовать всем формам горизонтальных связей, которые не ограничиваются коммерческими отношениями.
Тут стоит добавить еще кое-что. Политическое намерение Гусмана, объясняющее его приверженность экономической либерализации заключалось в следующем: если индивидуумы привыкнут к возрастающей степени личной ответственности, свобода будет укрепляться как принцип социальной организации, что представляет собой самую надежную гарантию против социализма. Иными словами, общество, привыкшее к свободе, вряд ли допустит возвращение марксистских рецептов. Помимо философских обоснований этот тезис является центром аргументом защиты рынка как института: как только личные свободы будут включены в национальный этос, вернуться назад будет практически невозможно.
В этом моменте заключается вся революционность гремиализма: для того, чтобы (по крайней мере теоретически) навсегда уничтожить угрозу тоталитаризма, нужно изменить «геном нации», т.е. буквально создать нового человека. Эти намерения, как я также уже не раз упоминал, нашли свои отражения в Декларации принципов Правительственной хунты, которую писал Гусман, а затем перешли в дух Конституции 1980. Но к этому мы еще вернемся позже.
Так или иначе, если принять такое революционное прочтение гремиализма, то Гусман полностью осознавал необратимый характер преобразований, которые он продвигал; Более того, он страстно желал этой необратимости. Либерализованное общество, несмотря на его недостатки и внутреннюю напряженность, делает марксистское предприятие невозможным, и это является триумфом первостепенной важности. Естественно, большая часть нынешнего недовольства этой моделью связана с тем, что решение такого рода было принято в авторитарном контексте, без должного демократического обсуждения, и что она, по-видимому, фактически необратима.
Плюс нельзя забывать про психологию. В Чили для многих страх был частью их жизненного опыта во время диктатуры, и этот фактор играет огромную роль в этой истории. Комментарии тут считаю излишними.