Читая и перечитывая «Из заметок о любительской лингвистике» нынѣ покойнаго Зализняка, пріятно видѣть тамъ опровержения лингвистических идей, наполняющих собою новохронологические книжки группы Фоменко и других лиц со сходными вкусами.
Напримѣръ, ужé на первых 15 страницах Зализняк показывает, что в случайном совпадении звуковой формы какого-нибудь краткого русскаго слóва с приблизительно аналогичным иностранным словом нѣтъ ничего удивительного, а удивительно было бы, кабы таких совпадений не случалось: можно насчитать всего-навсего 2205 таких трёхбуквенных комбинаций вида «согласная + гласная + согласная», в которых средняя гласная подобна иностранной («А», «Е», «И», «О», «У») и окружена двумя согласными — и примѣрно четверть таких комбинаций ужé занята существующими русскими словами, так что вѣроятность случайного совпадения достаточно высока. Стало быть, поражаться таким совпадениям и в каждом из них непремѣнно предполагать закономѣрность (то есть заимствование слов или хотя бы родство их) не стóит: хотя въ рѣдкихъ случаях закономѣрность и прослѣживается, само по себѣ созвучіе не может считаться сколько-нибудь достаточным и надёжным признаком ея, особенно когда второй язык не близко родственен русскому — и в ещё большей степени это справедливо при совпадении не цѣликомъ слов, а корней слов, которые в большинстве языков чаще всего состоят из трёх-пяти звуков и оттого служат превосходным материалом для поиска и обнаружения незакономѣрныхъ совпадений, возникших по чистой случайности.
Далѣе Зализняк терпеливо объясняет, отчего ещё болѣе нелѣпо читать словá задом наперёд или приписывать древним иностранным надписям или названиям нѣкія прочтенія на современном русском языке, слова которого и сами-то тыщщу лѣтъ назадъ звучали и записывалися не так, как теперь.
При всѣхъ достоинствах этого труда желаю упомянуть и небольшой недостаток: кажется, не помѣшало бы нѣкоторое болѣе удобное наименование для того явления, которому Зализняк противостоит. Зализняк зовёт это явление любительскою лингвистикою, однако самый первый из крыловских принципов составления слов (который я ужé упоминал въ маѣ) подводит меня к мысли о том, что хотѣлось бы словечко покороче.
Сразу оговорюсь, что неудобною для меня оказывается только длина словосочетания «любительская лингвистика», тогда как по смыслу это наименование приемлемо, потому что содержит ту вѣрную мысль, что необходимо располагать нѣкоторымъ багажом профессиональных знаний для того, чтобы правильно подступаться къ нѣкоторымъ проблемам или даже просто сознавать само наличие их.
Примѣромъ, подкрѣпляющимъ эту мысль, могут служить тѣ мѣста в книге Зализняка про «Слово о пълкѹ Игоревѣ», в которых Зализняк указывает, что нѣкоторые сторонники поддѣльности «Слóва» не сознавали настоящій объёмъ той задачи, которую должен был бы успѣшно рѣшить предполагаемый фальсификатор, и оттого считали совершенно достаточным для него понахвататься откуда-нибудь древних слов (напримѣръ, за счёт прочтения скольких-нибудь давних лѣтописей) и затѣмъ ещё понаизобретать сколько-нибудь своих собственных «древних» слов в качестве гáпаксов «Слóва» — то есть как если бы язык состоял из одной только лексики (без грамматики) и притом как если бы нѣкоторые гапаксы не переставали быть гапаксами по мѣрѣ обнаружения новых древних рукописей.
Напрашивающимися примѣрами контраргументов могут считаться случаи «повышения ставок», то есть такие скептики, #криптоконспирология которых доходит до утверждения поддѣльности вообще всѣхъ древних рукописей (и зовёт современную археологию крупным фальсификационным проектом, в духе высказываний Галковского о берестяных грамотах), или до утверждения о поддѣльности истории и того періода (рубежа XVIII и XIX вѣка), в котором «Слово» было опубликовано (а такие утверждения мы слышим от сторонников идей о тайной ядерной войне XIX вѣка), или до утверждения о поддѣльности ещё болѣе поздней истории (напримѣръ, «наш Мир создан 1 марта 1953 года, а вся история сформирована обратным построением и введена в память людей, созданных ужé старыми»). Конечным итогом их будут идеи в духе «Матрицы» Вачовских.
Напримѣръ, ужé на первых 15 страницах Зализняк показывает, что в случайном совпадении звуковой формы какого-нибудь краткого русскаго слóва с приблизительно аналогичным иностранным словом нѣтъ ничего удивительного, а удивительно было бы, кабы таких совпадений не случалось: можно насчитать всего-навсего 2205 таких трёхбуквенных комбинаций вида «согласная + гласная + согласная», в которых средняя гласная подобна иностранной («А», «Е», «И», «О», «У») и окружена двумя согласными — и примѣрно четверть таких комбинаций ужé занята существующими русскими словами, так что вѣроятность случайного совпадения достаточно высока. Стало быть, поражаться таким совпадениям и в каждом из них непремѣнно предполагать закономѣрность (то есть заимствование слов или хотя бы родство их) не стóит: хотя въ рѣдкихъ случаях закономѣрность и прослѣживается, само по себѣ созвучіе не может считаться сколько-нибудь достаточным и надёжным признаком ея, особенно когда второй язык не близко родственен русскому — и в ещё большей степени это справедливо при совпадении не цѣликомъ слов, а корней слов, которые в большинстве языков чаще всего состоят из трёх-пяти звуков и оттого служат превосходным материалом для поиска и обнаружения незакономѣрныхъ совпадений, возникших по чистой случайности.
Далѣе Зализняк терпеливо объясняет, отчего ещё болѣе нелѣпо читать словá задом наперёд или приписывать древним иностранным надписям или названиям нѣкія прочтенія на современном русском языке, слова которого и сами-то тыщщу лѣтъ назадъ звучали и записывалися не так, как теперь.
При всѣхъ достоинствах этого труда желаю упомянуть и небольшой недостаток: кажется, не помѣшало бы нѣкоторое болѣе удобное наименование для того явления, которому Зализняк противостоит. Зализняк зовёт это явление любительскою лингвистикою, однако самый первый из крыловских принципов составления слов (который я ужé упоминал въ маѣ) подводит меня к мысли о том, что хотѣлось бы словечко покороче.
Сразу оговорюсь, что неудобною для меня оказывается только длина словосочетания «любительская лингвистика», тогда как по смыслу это наименование приемлемо, потому что содержит ту вѣрную мысль, что необходимо располагать нѣкоторымъ багажом профессиональных знаний для того, чтобы правильно подступаться къ нѣкоторымъ проблемам или даже просто сознавать само наличие их.
Примѣромъ, подкрѣпляющимъ эту мысль, могут служить тѣ мѣста в книге Зализняка про «Слово о пълкѹ Игоревѣ», в которых Зализняк указывает, что нѣкоторые сторонники поддѣльности «Слóва» не сознавали настоящій объёмъ той задачи, которую должен был бы успѣшно рѣшить предполагаемый фальсификатор, и оттого считали совершенно достаточным для него понахвататься откуда-нибудь древних слов (напримѣръ, за счёт прочтения скольких-нибудь давних лѣтописей) и затѣмъ ещё понаизобретать сколько-нибудь своих собственных «древних» слов в качестве гáпаксов «Слóва» — то есть как если бы язык состоял из одной только лексики (без грамматики) и притом как если бы нѣкоторые гапаксы не переставали быть гапаксами по мѣрѣ обнаружения новых древних рукописей.
Напрашивающимися примѣрами контраргументов могут считаться случаи «повышения ставок», то есть такие скептики, #криптоконспирология которых доходит до утверждения поддѣльности вообще всѣхъ древних рукописей (и зовёт современную археологию крупным фальсификационным проектом, в духе высказываний Галковского о берестяных грамотах), или до утверждения о поддѣльности истории и того періода (рубежа XVIII и XIX вѣка), в котором «Слово» было опубликовано (а такие утверждения мы слышим от сторонников идей о тайной ядерной войне XIX вѣка), или до утверждения о поддѣльности ещё болѣе поздней истории (напримѣръ, «наш Мир создан 1 марта 1953 года, а вся история сформирована обратным построением и введена в память людей, созданных ужé старыми»). Конечным итогом их будут идеи в духе «Матрицы» Вачовских.