Не норма, но и не проблема: как российский социум воспринимает репрессивность
Российское общество не любит репрессий, но воспринимает их индифферентно, без особого эмоционального неприятия и без проявления эмпатии: это происходит в силу нескольких причин.
Самая поверхностная – атомизация: «меня это не коснется». Здесь все очевидно. В условиях очень слабой активности гражданского общества – это работает.
Другая: «не нужно высовываться», «не иди против власти и все будет нормально». Это устоявшаяся позиция лукавого российского двоемыслия, которая выработалась за века доминирования российского государства-Левиафана над крепостным/несвободным социумом. Такой подход апеллирует к негласному договору с властью, который, впрочем, последняя может постоянно пересматривать.
Третья причина: можно уйти от конфликта с Левиафаном который тебе не нравится (бегство за Волгу крестьян, Белая эмиграция, релоканты и т.д.).
Но самая главная причина в том, что социум не верит в возможность выстраивания социальной жизни на репрессиях и терроре в долгосрочной перспективе. Социум не верит в северокореизацию и имеет на это основания.
Репрессии и террор не могут быть главными средствами обеспечения устойчивости функционирования системы в долгосрочной перспективе так как парализуют людей и отбивают у них желание работать. Необходимы другие мотивационные основания для поддержания, например, социально-экономических отношений.
А если так: возможности для действия и социальной активности остаются, но, опять-таки в лукаво-двоемысленном режиме. Есть формальные и законодательные ограничения, а есть возможности договориться, решить вопрос неформально, обойти запреты по принципу: «нельзя, но если очень хочется – то можно, главное нужные каналы найти».
Наученный лукавому двоемыслию российский человек отлично научился играть в эти игры с государством. Причем играть не только активно, но и умея вовремя уйти в сторону и промолчать.
При этом структура экономики устроена так, что львиная доля ресурсов у государства: это значит, что получить финансовое благополучие можно прежде всего за счет подчеркнутого византийского лоялизма, что, собственно, и демонстрируют в возрастающем объёме допущенные до ресурсного пирога т.н. элита и околоэлита. Не за счет self-made man, не за счет историй бизнес-успеха, а за счет нужных связей и придворного византизма.
В то же время, вся административная и бизнес-элита страны прекрасно понимает, что репрессии могут коснуться их, но выйти из этой системы отношений гораздо сложнее чем войти в них. Сейчас призрак «военного коммунизма» и угрозы раскулачивания витают над Рублевскими поместьями, но в этих условиях потенциальные объекты воздействия могут лишь молиться Богу и надеяться, что их пронесет. Впрочем, вариант бегства из страны по-прежнему есть, но он чреват огромными потерями. А собственность у рублевских «колхозников» – это главный идентификационный признак.
Российское общество не любит репрессий, но воспринимает их индифферентно, без особого эмоционального неприятия и без проявления эмпатии: это происходит в силу нескольких причин.
Самая поверхностная – атомизация: «меня это не коснется». Здесь все очевидно. В условиях очень слабой активности гражданского общества – это работает.
Другая: «не нужно высовываться», «не иди против власти и все будет нормально». Это устоявшаяся позиция лукавого российского двоемыслия, которая выработалась за века доминирования российского государства-Левиафана над крепостным/несвободным социумом. Такой подход апеллирует к негласному договору с властью, который, впрочем, последняя может постоянно пересматривать.
Третья причина: можно уйти от конфликта с Левиафаном который тебе не нравится (бегство за Волгу крестьян, Белая эмиграция, релоканты и т.д.).
Но самая главная причина в том, что социум не верит в возможность выстраивания социальной жизни на репрессиях и терроре в долгосрочной перспективе. Социум не верит в северокореизацию и имеет на это основания.
Репрессии и террор не могут быть главными средствами обеспечения устойчивости функционирования системы в долгосрочной перспективе так как парализуют людей и отбивают у них желание работать. Необходимы другие мотивационные основания для поддержания, например, социально-экономических отношений.
А если так: возможности для действия и социальной активности остаются, но, опять-таки в лукаво-двоемысленном режиме. Есть формальные и законодательные ограничения, а есть возможности договориться, решить вопрос неформально, обойти запреты по принципу: «нельзя, но если очень хочется – то можно, главное нужные каналы найти».
Наученный лукавому двоемыслию российский человек отлично научился играть в эти игры с государством. Причем играть не только активно, но и умея вовремя уйти в сторону и промолчать.
При этом структура экономики устроена так, что львиная доля ресурсов у государства: это значит, что получить финансовое благополучие можно прежде всего за счет подчеркнутого византийского лоялизма, что, собственно, и демонстрируют в возрастающем объёме допущенные до ресурсного пирога т.н. элита и околоэлита. Не за счет self-made man, не за счет историй бизнес-успеха, а за счет нужных связей и придворного византизма.
В то же время, вся административная и бизнес-элита страны прекрасно понимает, что репрессии могут коснуться их, но выйти из этой системы отношений гораздо сложнее чем войти в них. Сейчас призрак «военного коммунизма» и угрозы раскулачивания витают над Рублевскими поместьями, но в этих условиях потенциальные объекты воздействия могут лишь молиться Богу и надеяться, что их пронесет. Впрочем, вариант бегства из страны по-прежнему есть, но он чреват огромными потерями. А собственность у рублевских «колхозников» – это главный идентификационный признак.