«Все, что есть человеческого в человеке, и свобода в том числе, – это продукт общественного, коллективного труда. Быть свободным в абсолютной изоляции – это абсурд, придуманный теологами и метафизиками, которые заменили человеческое общество своим призраком – Богом. Каждый, говорят они, чувствует себя свободным в присутствии Бога, то есть в абсолютной пустоте, в небытии; поэтому это свобода небытия, или небытие свободы, рабства. Бог, фикция Бога, исторически был моральным, или, скорее, аморальным, источником всякого порабощения»

«Что касается нас, которые хотят не призраков и небытия, а живой человеческой реальности, то мы признаем, что человек может чувствовать и знать себя свободным – и, следовательно, может достичь своей свободы – только в окружении людей. Чтобы быть свободным, я должен видеть себя в окружении свободных людей и признавать их таковыми. Я свободен только тогда, когда моя личность, отраженная, как в многочисленных зеркалах, в одинаково свободном сознании всех окружающих меня людей, возвращается ко мне, укрепленная всеобщим признанием. Свобода всех, отнюдь не ограничивающая мою собственную, как утверждают индивидуалисты, напротив, является ее подтверждением, ее реализацией и бесконечным расширением. Желать свободы и человеческого достоинства всех людей, видеть и чувствовать, как моя свобода подтверждается, санкционируется, бесконечно расширяется благодаря всеобщему согласию, – это и есть счастье, человеческий рай на земле»

«Но эта свобода возможна только при условии равенства. Если человек свободнее меня, я неизбежно стану его рабом; если я свободнее его, он будет моим. Поэтому равенство – абсолютно необходимое условие свободы»

«Революционные буржуа 1793 года прекрасно понимали эту логическую необходимость. Именно поэтому слово «Равенство» фигурирует вторым термином в их революционной формуле: Свобода, Равенство, Братство. Но что это за равенство? Равенство перед законом, равенство политических прав, равенство граждан, а не равенство людей; потому что государство не признает людей, оно знает только граждан. Для него человек существует лишь постольку, поскольку он пользуется – или, по чистой фикции, должен пользоваться – политическими правами. Человек, задавленный принудительным трудом, страданиями, голодом, человек, угнетенный социально, эксплуатируемый экономически, раздавленный и страдающий, не существует для государства, которое игнорирует его страдания, его экономическое и социальное рабство, его реальное рабство, которое скрывается за видимостью обманчивой политической свободы. Поэтому речь идет о политическом, а не о социальном равенстве»

«Мои дорогие друзья, вы все на собственном опыте знаете, насколько обманчиво это так называемое политическое равенство, не основанное на экономическом и социальном равенстве. Например, в большинстве демократических государств все мужчины, достигшие совершеннолетия и не находящиеся под уголовным преследованием, имеют право и даже, добавим, обязаны пользоваться всеми политическими правами и выполнять все функции, к которым их может призвать доверие сограждан. Последний из людей, самый бедный, самый невежественный, может и должен пользоваться всеми этими правами и выполнять все эти функции: можно ли представить себе большее равенство, чем это? Да, он должен, он может по закону; но в действительности это невозможно. Для людей, составляющих народные массы, эта власть необязательна, но она никогда не сможет стать для них реальной, если не произойдет радикального преобразования экономических основ общества, – скажем это слово, если не произойдет социальной революции. Таким образом, эти так называемые политические права, которыми пользуется народ, – не более чем пустая фикция»