Июль, коммуналка и 40 минут протокола
Сейчас вспомнилось. Перед дверью в квартиру, где кто-то пролежал четверо суток на июльской жаре, обычно готовятся как к химической атаке. Я тогда методично переоделся в сменный халат (который потом благополучно потеряли, когда я сдал его санитарке на стирку), натянул бахилы и мысленно попрощался с кедами — был уверен, что трупный дух въестся в подошву намертво.
Внутри — классический термостат закрытой солнечной комнаты. Лицо уже потекло на подушку бесформенной массой, под эпидермисом вздулись сукровичные пузыри, по телу расползлась грязно-зеленая сетка сульфгемоглобина. Биология за 96 часов стерла человека подчистую.
А я стою и понимаю: я почти ничего не чувствую. Мое врожденное снижение обоняния просто отсекло то, от чего нормального человека вывернуло бы еще на лестничной клетке.
Сама бумага на констатацию смерти предельно короткая: сухая строка «реанимационные мероприятия не проводились ввиду наличия явных признаков биологической смерти». Но сорок минут ушли на другое — в комнате не было ни единого документа. Фамилию, имя и отчество пришлось собирать по крупицам и писать «со слов соседки» по коммуналке. Та четыре дня искренне думала, что сосед уехал по делам. Пока воздух в коридоре не стал таким, что пришлось распахивать настежь все окна и входную дверь в подъезд.
Спускаюсь вниз на ватных ногах, мокрый насквозь. Водила встречает с порога:
— Блядь, ты что там делал сорок минут, ёб твою мать?!
— Документы искал. Труп неопознанный, со слов соседки оформлял. В следующий раз сам пойдешь, раз такой умный.
Медицина редко похожа на драму. Чаще это смесь тяжелой физиологии, коммунального абсурда, потерянного в автоклаве халата и водителя, которому просто жарко сидеть в «буханке».
Это Уездный. Берегите свои кеды от кадаверина и увидимся в следующем посте
Сейчас вспомнилось. Перед дверью в квартиру, где кто-то пролежал четверо суток на июльской жаре, обычно готовятся как к химической атаке. Я тогда методично переоделся в сменный халат (который потом благополучно потеряли, когда я сдал его санитарке на стирку), натянул бахилы и мысленно попрощался с кедами — был уверен, что трупный дух въестся в подошву намертво.
Внутри — классический термостат закрытой солнечной комнаты. Лицо уже потекло на подушку бесформенной массой, под эпидермисом вздулись сукровичные пузыри, по телу расползлась грязно-зеленая сетка сульфгемоглобина. Биология за 96 часов стерла человека подчистую.
А я стою и понимаю: я почти ничего не чувствую. Мое врожденное снижение обоняния просто отсекло то, от чего нормального человека вывернуло бы еще на лестничной клетке.
Сама бумага на констатацию смерти предельно короткая: сухая строка «реанимационные мероприятия не проводились ввиду наличия явных признаков биологической смерти». Но сорок минут ушли на другое — в комнате не было ни единого документа. Фамилию, имя и отчество пришлось собирать по крупицам и писать «со слов соседки» по коммуналке. Та четыре дня искренне думала, что сосед уехал по делам. Пока воздух в коридоре не стал таким, что пришлось распахивать настежь все окна и входную дверь в подъезд.
Спускаюсь вниз на ватных ногах, мокрый насквозь. Водила встречает с порога:
— Блядь, ты что там делал сорок минут, ёб твою мать?!
— Документы искал. Труп неопознанный, со слов соседки оформлял. В следующий раз сам пойдешь, раз такой умный.
Медицина редко похожа на драму. Чаще это смесь тяжелой физиологии, коммунального абсурда, потерянного в автоклаве халата и водителя, которому просто жарко сидеть в «буханке».
Это Уездный. Берегите свои кеды от кадаверина и увидимся в следующем посте