book of calm
Трудно назвать книжечкой умиротворения «Зависть» Юрия Олеши, но я еще лет 5 назад говорила, что если Перель озвучит каталог железобетонных изделий, я и его послушаю, потому что манера Гриши, его вживание в сюжет, особенно тот, который ему самому искренне нравится, для меня терапевтичны. А «Зависть» как будто очень его текст, и Перель начитал его как единая в нескольких лицах труппа энергичных актеров, немало облегчая восприятие плотного в своей кружевной образности романа.
«Зависть» (1927) навек связалась с первым предложением даже у тех, кто смутно представляет, что происходит дальше: «Он поет по утрам в клозете». В пандан идет замечание самого Олеши о том, что от черновика романа «исходит эманация изящества». Обе эти фразы отлично показывают крайности, между которыми натянуты линии персонажей — у кого-то звенящей струной, у кого-то бельевой веревкой с линялыми семейными трусами.
Поэт Николай Кавалеров, которого чиновник Андрей Бабичев буквально нашел на улице, от очисток очистил, как дядю Шарика, оставил у себя жить и пристроил на работу, не может вынести пошлого великодушия и деятельной суетливости благодетеля. Куда ближе поэту, возгоняющему свои окаянные думы, брат Бабичева Иван — трикстер и враль, то ли и правда обладающий морочащим всех даром, то ли просто такой же ненужный спортивно-техногенной эпохе творец. Андрей и его приемный сын Володя — персональные песочные человеки Николая и Ивана, гофмановский кошмар, триггер детских и юношеских травм. Кстати, о Гофмане: здесь есть и своя Олимпия, даже две — девушка Валя, в которую влюблены Николай и Володя, и машина Офелия, которой одержим Иван. Словом, в 1927 году Олеша молод, начитан, талантлив и бесконечно уязвлен своей несовместимостью с новой жизнью, эту боль он изливает на страницы, но изливает выразительно.
Читать эту не самую запутанную историю и правда бывает нелегко из-за густого, почти непробиваемого метафорического ряда. Поэт Олеша вложил в текст прозаика Олеши о «плохом сыне века», противостоящем «Эдисону нового века», все свои болезненные претензии к тому, что стал лишним человеком во времени и пространстве молодого советского государства: сделавшая его заметным «Зависть» написана года на три позже возлюбленных «Трех толстяков», но опубликована раньше, сказки и лирика были не так уж востребованы на стройплощадке размером с союз республик. Впрочем, обстоятельства могли бы вознести, а получилось как получилось: возвышенное сплелось с низменным, клозетная телесность — с завиральным волшебством, любовь к живой женщине с одержимостью механизмом. Еще несколько лет спустя Олеша запишет в дневнике, что его литература закончилась, но начался алкоголизм — в общем-то, как у героев его романа.
Трудно назвать книжечкой умиротворения «Зависть» Юрия Олеши, но я еще лет 5 назад говорила, что если Перель озвучит каталог железобетонных изделий, я и его послушаю, потому что манера Гриши, его вживание в сюжет, особенно тот, который ему самому искренне нравится, для меня терапевтичны. А «Зависть» как будто очень его текст, и Перель начитал его как единая в нескольких лицах труппа энергичных актеров, немало облегчая восприятие плотного в своей кружевной образности романа.
«Зависть» (1927) навек связалась с первым предложением даже у тех, кто смутно представляет, что происходит дальше: «Он поет по утрам в клозете». В пандан идет замечание самого Олеши о том, что от черновика романа «исходит эманация изящества». Обе эти фразы отлично показывают крайности, между которыми натянуты линии персонажей — у кого-то звенящей струной, у кого-то бельевой веревкой с линялыми семейными трусами.
Поэт Николай Кавалеров, которого чиновник Андрей Бабичев буквально нашел на улице, от очисток очистил, как дядю Шарика, оставил у себя жить и пристроил на работу, не может вынести пошлого великодушия и деятельной суетливости благодетеля. Куда ближе поэту, возгоняющему свои окаянные думы, брат Бабичева Иван — трикстер и враль, то ли и правда обладающий морочащим всех даром, то ли просто такой же ненужный спортивно-техногенной эпохе творец. Андрей и его приемный сын Володя — персональные песочные человеки Николая и Ивана, гофмановский кошмар, триггер детских и юношеских травм. Кстати, о Гофмане: здесь есть и своя Олимпия, даже две — девушка Валя, в которую влюблены Николай и Володя, и машина Офелия, которой одержим Иван. Словом, в 1927 году Олеша молод, начитан, талантлив и бесконечно уязвлен своей несовместимостью с новой жизнью, эту боль он изливает на страницы, но изливает выразительно.
Читать эту не самую запутанную историю и правда бывает нелегко из-за густого, почти непробиваемого метафорического ряда. Поэт Олеша вложил в текст прозаика Олеши о «плохом сыне века», противостоящем «Эдисону нового века», все свои болезненные претензии к тому, что стал лишним человеком во времени и пространстве молодого советского государства: сделавшая его заметным «Зависть» написана года на три позже возлюбленных «Трех толстяков», но опубликована раньше, сказки и лирика были не так уж востребованы на стройплощадке размером с союз республик. Впрочем, обстоятельства могли бы вознести, а получилось как получилось: возвышенное сплелось с низменным, клозетная телесность — с завиральным волшебством, любовь к живой женщине с одержимостью механизмом. Еще несколько лет спустя Олеша запишет в дневнике, что его литература закончилась, но начался алкоголизм — в общем-то, как у героев его романа.