Рутвика Рао «Плодородная земля» (КИОН Строки, пер. Юлии Полещук, редактура Любови Сумм)
Признаться, до этой книги об индийских наксалитах (не просто коммунистах — маоистах) я почти не знала, особенно об их роли в терактах, совершенных к 1970 году (что-то около 4000, уничтожали преимущественно классовых врагов, вырезая целыми кланами). В Европе и США волны молодежных протестов (Красный май, Пражская весна, антивоенные марши), в Китае Культурная революция, в Индии — кровавый передел земли. Впрочем, студенческие протесты тоже кипят.
И, как всегда, за всеми этими большими потрясениями и перезагрузками стоят судьбы, которые становятся безымянными единицами статистики после того, как тысячелетние генеалогические древа срубаются под корень за единую ночь, и их почерневшие пни в разоренных поместьях стоят страшным напоминанием многие десятилетия спустя. Наши прапрадеды это проходили за полвека до героев романа Рутвики Рао.
Когда все только начинается, кажется, если бы не указанные годы действия (1955–1970), все происходит будто в Средневековье: помещик избивает крестьянского парнишку за украденный с дерева плод — заминдару не жаль манго, таков уклад, а щенок пусть повторяет как мантру «я твой раб, господин». И все сложнее, чем просто классовые и кастовые отношения, региональные особенности, культурологические тонкости, колониальный дискурс, политические амбиции и простые человеческие страсти, замешанные на все тех же любви-ненависти-мести-алчности-войне. Человеческое выходит на первый план, герои раскрываются с разных сторон, чаще всего неприглядных, но именно тогда вдруг появляется и у них, и у читателей чуждая рацио надежда на хотя бы подобие не самого беспощадного финала (с учетом открывающей сцены интрига поддерживается до последней части).
Рао не усложняет: вот две страты, вот двое влюбленных, вот необоримые противоречия в виде старых обязательств перед семьей и новых перед собственным повзрослевшим я; холодная мать, выбирающая из двух дочерей ту, что меньше всего походит на нее саму; пламенный революционер (конечно, из аристократов), которому нечего терять, кроме собственных идеалов; девочка-сломанный цветок — с ее несчастного случая как будто и начался разлад в жизнях всех причастных, но на самом деле просто стал очевиднее разлом: все эти люди по праву рождения обречены, вопрос в том, можно ли преломить судьбу, если выбирать то сердцем, то мозгом. Чему доверять, если не доверяешь никому?
Иногда кажется, что многое обозначено слишком широкими мазками, но это легко объяснить тем, что Рао пишет не исторический, а психологический роман: в нем каждое вынесенное решение (и приговор), каждая принесенная жертва, каждый шаг как будто рассчитаны на то, чтобы показать мотивацию отдельных людей в моменте и под давлением обстоятельств, а не собирательные образы эпохи. В отличие от полифонической притчевости Вергезе или сентиментальной иносказательности Альенде и Маркеса, лукавства Миринэ Ли, торжественной вычурности Мо Яня или остраненной манеры Яня Лянькэ, здесь нет мистической составляющей как смягчающей подложки, музыкальности и масштаба, но есть много парадоксально людского и бытовой жестокости, разнесенной по разным регистрам от вербального до физического, — как будто обоснованной максимой о том, что насилие порождает новое насилие независимо от контекста.
Все семейные саги схематически похожи друг на друга, но все несчастные персонажи в них несчастны по-своему. И главный фокус в том, что, даже зная, как это работает, не перестаешь следить за сюжетными коллизиями, переживая за тех, кто выберет, конечно, самую кривую и хромую судьбу, потому что люди не умеют по-другому.
Признаться, до этой книги об индийских наксалитах (не просто коммунистах — маоистах) я почти не знала, особенно об их роли в терактах, совершенных к 1970 году (что-то около 4000, уничтожали преимущественно классовых врагов, вырезая целыми кланами). В Европе и США волны молодежных протестов (Красный май, Пражская весна, антивоенные марши), в Китае Культурная революция, в Индии — кровавый передел земли. Впрочем, студенческие протесты тоже кипят.
И, как всегда, за всеми этими большими потрясениями и перезагрузками стоят судьбы, которые становятся безымянными единицами статистики после того, как тысячелетние генеалогические древа срубаются под корень за единую ночь, и их почерневшие пни в разоренных поместьях стоят страшным напоминанием многие десятилетия спустя. Наши прапрадеды это проходили за полвека до героев романа Рутвики Рао.
Когда все только начинается, кажется, если бы не указанные годы действия (1955–1970), все происходит будто в Средневековье: помещик избивает крестьянского парнишку за украденный с дерева плод — заминдару не жаль манго, таков уклад, а щенок пусть повторяет как мантру «я твой раб, господин». И все сложнее, чем просто классовые и кастовые отношения, региональные особенности, культурологические тонкости, колониальный дискурс, политические амбиции и простые человеческие страсти, замешанные на все тех же любви-ненависти-мести-алчности-войне. Человеческое выходит на первый план, герои раскрываются с разных сторон, чаще всего неприглядных, но именно тогда вдруг появляется и у них, и у читателей чуждая рацио надежда на хотя бы подобие не самого беспощадного финала (с учетом открывающей сцены интрига поддерживается до последней части).
Рао не усложняет: вот две страты, вот двое влюбленных, вот необоримые противоречия в виде старых обязательств перед семьей и новых перед собственным повзрослевшим я; холодная мать, выбирающая из двух дочерей ту, что меньше всего походит на нее саму; пламенный революционер (конечно, из аристократов), которому нечего терять, кроме собственных идеалов; девочка-сломанный цветок — с ее несчастного случая как будто и начался разлад в жизнях всех причастных, но на самом деле просто стал очевиднее разлом: все эти люди по праву рождения обречены, вопрос в том, можно ли преломить судьбу, если выбирать то сердцем, то мозгом. Чему доверять, если не доверяешь никому?
Иногда кажется, что многое обозначено слишком широкими мазками, но это легко объяснить тем, что Рао пишет не исторический, а психологический роман: в нем каждое вынесенное решение (и приговор), каждая принесенная жертва, каждый шаг как будто рассчитаны на то, чтобы показать мотивацию отдельных людей в моменте и под давлением обстоятельств, а не собирательные образы эпохи. В отличие от полифонической притчевости Вергезе или сентиментальной иносказательности Альенде и Маркеса, лукавства Миринэ Ли, торжественной вычурности Мо Яня или остраненной манеры Яня Лянькэ, здесь нет мистической составляющей как смягчающей подложки, музыкальности и масштаба, но есть много парадоксально людского и бытовой жестокости, разнесенной по разным регистрам от вербального до физического, — как будто обоснованной максимой о том, что насилие порождает новое насилие независимо от контекста.
Все семейные саги схематически похожи друг на друга, но все несчастные персонажи в них несчастны по-своему. И главный фокус в том, что, даже зная, как это работает, не перестаешь следить за сюжетными коллизиями, переживая за тех, кто выберет, конечно, самую кривую и хромую судьбу, потому что люди не умеют по-другому.