12 сентября, среда. 1934.

В воскресенье умер Роджер. Я гуляла с Клайвом по террасе, когда пришла Несса. Вместе сели на скамейке и долго не вставали. В понедельник мы с Нессой разрыдались. Приехала Хэ. Несса виделась с Хелен. Завтра мы, повинуясь какому-то инстинкту, пойдем на похороны. Я в шоке, оцепенела. «Женщинам свойственны слезы», – говорит Л., но я не понимаю, почему плачу, – в основном из-за Нессы. Чувствую себя отупевшей и не могу писать. Голова очень тяжелая. Мне кажется, будто жизнь оскудела. Все покрыто тонкой черной пеленой. Жара. Ветер. Все потеряло смысл. Я не преувеличиваю. Полагаю, это пройдет. Мне и правда отныне хочется много где побывать, везде пожить, видеться с людьми, творить, но пока нет сил. Не могу даже написать Хелен, хотя надо взять себя в руки и попробовать.

Думаю, слова Мопассана о писателях верны: «Для него не существует более безотчетных порывов. Все, что он видит, все его радости, развлечения, горести, муки тотчас же становятся предметом наблюдений. Он изучает неустанно, вопреки всему, вопреки себе, – чувства, лица, движения, звук голоса».

Помню, как отошла в сторонку от постели матери, когда та умерла, и Стелла увела нас к себе, чтобы тайком посмеяться над плачущей медсестрой. «Она притворяется», – сказала я в свои 13 лет и боялась показаться довольно бесчувственной. Как и сейчас.

О темпераменте писателя: «никогда не страдать, не мыслить, не любить, не чувствовать подобно всем смертным, чистосердечно, искренне, просто, не изучая себя после каждой улыбки и каждой слезы».

Эта запись не столько о смерти Роджера Фрая, сколько о том, что с человеком происходит сразу после смерти близкого: всё вроде бы ясно, факт уже случился, но сознание еще не успело за ним перестроиться. Вирджиния пишет, что жизнь оскудела, всё покрылось тонкой черной пеленой, но при этом сама как будто не вполне понимает собственные слезы.

Роджер Фрай был для Блумсбери не просто искусствоведом и художником. Он был человеком, который изменил их взгляд на живопись, другом, собеседником, частью их общего воздуха; а для Ванессы — еще и кем-то гораздо более личным и болезненно важным (одно время возлюбленным, любовником, потом другом, единомышленником). Поэтому Вирджиния и говорит, что плачет «в основном из-за Нессы». Это горе как будто приходит к ней через сестру: она смотрит на Ванессу и только тогда понимает масштаб потери.

Самое сильное здесь — цитаты из Мопассана. Вирджиния вытаскивает их не для красоты, а почти в защиту от самой себя. Писатель, по Мопассану, не может просто страдать, любить, плакать, радоваться «как все»: он тут же начинает наблюдать за собой, за другими, за жестами, голосами, лицами. И Вирджинию это пугает. Она вспоминает смерть матери, когда тринадцатилетней девочкой решила, что плачущая медсестра «притворяется», — и теперь боится в себе той же самой холодности.

Но холодности здесь, по-моему, как раз нет. Есть оцепенение, усталость, шок и мучительная привычка ума всё фиксировать, даже когда фиксировать почти невозможно. Позже Вирджиния напишет биографию Роджера Фрая, но в этой записи он еще не «материал» и не герой будущей книги. Он просто умер, Несса плачет, а мир на какое-то время стал беднее.

На фото — Роджер и Ванесса.
Не упущу шанса напомнить, что скоро выйдет биография Роджера Фрая в исполнении Вулф и в моем переводе.