Патриотичное выкликание химер
Виктор Семенихин для «Нового Века»
В чрезвычайной ситуации, с обострением внешних и внутренних вызовов, простые и однозначные декларации и решения кажутся и становятся приемлемыми и универсальными. За ними легко спрятать безмыслие, в них находят выражение персональные неврозы.
В России простота (которая хуже воровства) тем более опасна, что власть имущие (и заодно с ними «интеллектуальный класс») обыденно не воспринимают народ в его наглядной сложности и полноте, что народ обыденно не доверяет ни власти, ни «интеллектуалам», – и выводы из ситуативного поведения и опросов, основанные на игре в поддавки между умышленной затаенностью и ненамеренной очевидностью, едва ли исправно выполняют прогностическую функцию.
Иллюстрация к сказанному – начало Первой мировой войны. Российское общество переживает патриотический подъем, культивируется неприятие всего немецкого. А уже через три года – невесть откуда взявшийся переворот реальности, неприятие всего имперски патриотического, армия распадается, и европейские теории равенства и братства, их радикальный извод – (немецкий) марксизм, громят то, что долгое время считалось извечным и вроде бы неизбежным.
Близкий пример – референдум о сохранении СССР. Через девять месяцев «национальные» политики Союз распускают, – и разве случились масштабные протесты, ведь официальная воля народа была попрана!
Уместны ли параллели с актуальными процессами?
Сейчас мало кто возражает тому, что Россия – не Запад и ценностно, и культурно, и политически. Мы не склонны к европейской структурной смычке, к их желанию быть оцененными по параметрам биологической реконструкции. Мы с готовностью отстраняемся от факультативных потребностей, понимая важность конфликта и мобилизации, – однако до известного предела.
И предел снова может быть превзойден. Снова звучит путеводная догма, что у нас публичное выше личностного, что народ – материал для имперской идеи, а Россия является не тем государством, где личность способна и вольна сама выбирать, как ей себя вести в виду власти и чем заниматься на своем подворье, – в рамках обыкновения и закона, конечно.
Такое распределение приоритетов – якобы наша традиция, укрепляющая нас. Исторические коллизии, указанные выше, намекают на односторонность подобных допущений.
А какое у нас обыкновение – точно не западное?
Несколько месяцев патриотического подъема не обнаружили признаков того, что европейский образ жизни, нами за десятилетия под себя адаптированный, мерзок, противен и ненавистен народам России.
Кстати, наша великая культура обязана своим происхождением (как Ренессанс – античности, сбереженной Востоком) европейской науке, литературе, живописи, музыке, архитектуре, кинематографу.
Сердобольные ораторы, упреждая измену, настаивают на проникновении государственного патриотизма глубже и глубже за границы личности. Как будто в Российской Империи каждый подданный не был осенен церковным приходом, в Советском Союзе каждый гражданин не закалился в пионерии и комсомоле, – и как будто это помогло государству уцелеть.
Бесполезное занятие, часто вредное. Нужно не мешать! Инициативные и творческие побуждения, рьяно возглавленные (вернее – обезглавленные) надзирающим патриотом, отвесно низводится к имитации и приспособленчеству. Настоящий патриотизм и надежная политическая система возникают там, где душа и тело ощущают, мыслят и действуют как самоопределяющиеся сущности – в том числе с риском, дерзостью, ошибками, поиском.
А нейтрализация эксцессов возможна, в частности, на стадии финансирования (IPO) при участии в нем лояльных государству фондов.
Положительное в текущем моменте то, что законодательные акты, которые приняты и принимаются, устраняют (псевдолиберальный) перекос к идеологической и финансовой фронде. Следующим разумным шагом должно быть провозглашение и практическое утверждение постулата – можно все, что не запрещено. Так раскроется наша содержательная свобода – принцип «души»
Виктор Семенихин для «Нового Века»
В чрезвычайной ситуации, с обострением внешних и внутренних вызовов, простые и однозначные декларации и решения кажутся и становятся приемлемыми и универсальными. За ними легко спрятать безмыслие, в них находят выражение персональные неврозы.
В России простота (которая хуже воровства) тем более опасна, что власть имущие (и заодно с ними «интеллектуальный класс») обыденно не воспринимают народ в его наглядной сложности и полноте, что народ обыденно не доверяет ни власти, ни «интеллектуалам», – и выводы из ситуативного поведения и опросов, основанные на игре в поддавки между умышленной затаенностью и ненамеренной очевидностью, едва ли исправно выполняют прогностическую функцию.
Иллюстрация к сказанному – начало Первой мировой войны. Российское общество переживает патриотический подъем, культивируется неприятие всего немецкого. А уже через три года – невесть откуда взявшийся переворот реальности, неприятие всего имперски патриотического, армия распадается, и европейские теории равенства и братства, их радикальный извод – (немецкий) марксизм, громят то, что долгое время считалось извечным и вроде бы неизбежным.
Близкий пример – референдум о сохранении СССР. Через девять месяцев «национальные» политики Союз распускают, – и разве случились масштабные протесты, ведь официальная воля народа была попрана!
Уместны ли параллели с актуальными процессами?
Сейчас мало кто возражает тому, что Россия – не Запад и ценностно, и культурно, и политически. Мы не склонны к европейской структурной смычке, к их желанию быть оцененными по параметрам биологической реконструкции. Мы с готовностью отстраняемся от факультативных потребностей, понимая важность конфликта и мобилизации, – однако до известного предела.
И предел снова может быть превзойден. Снова звучит путеводная догма, что у нас публичное выше личностного, что народ – материал для имперской идеи, а Россия является не тем государством, где личность способна и вольна сама выбирать, как ей себя вести в виду власти и чем заниматься на своем подворье, – в рамках обыкновения и закона, конечно.
Такое распределение приоритетов – якобы наша традиция, укрепляющая нас. Исторические коллизии, указанные выше, намекают на односторонность подобных допущений.
А какое у нас обыкновение – точно не западное?
Несколько месяцев патриотического подъема не обнаружили признаков того, что европейский образ жизни, нами за десятилетия под себя адаптированный, мерзок, противен и ненавистен народам России.
Кстати, наша великая культура обязана своим происхождением (как Ренессанс – античности, сбереженной Востоком) европейской науке, литературе, живописи, музыке, архитектуре, кинематографу.
Сердобольные ораторы, упреждая измену, настаивают на проникновении государственного патриотизма глубже и глубже за границы личности. Как будто в Российской Империи каждый подданный не был осенен церковным приходом, в Советском Союзе каждый гражданин не закалился в пионерии и комсомоле, – и как будто это помогло государству уцелеть.
Бесполезное занятие, часто вредное. Нужно не мешать! Инициативные и творческие побуждения, рьяно возглавленные (вернее – обезглавленные) надзирающим патриотом, отвесно низводится к имитации и приспособленчеству. Настоящий патриотизм и надежная политическая система возникают там, где душа и тело ощущают, мыслят и действуют как самоопределяющиеся сущности – в том числе с риском, дерзостью, ошибками, поиском.
А нейтрализация эксцессов возможна, в частности, на стадии финансирования (IPO) при участии в нем лояльных государству фондов.
Положительное в текущем моменте то, что законодательные акты, которые приняты и принимаются, устраняют (псевдолиберальный) перекос к идеологической и финансовой фронде. Следующим разумным шагом должно быть провозглашение и практическое утверждение постулата – можно все, что не запрещено. Так раскроется наша содержательная свобода – принцип «души»