«Кто мы и куда идём?» – 1
Виктор Семенихин для «Нового Века»
Чтобы ответить на вопрос: «Кто мы и куда идем?» – следует обратиться к «первопринципам» нашего культурно-исторического наследия. Один из них – представление об особом пути России. «Западники» его отвергают, «славянофилы» возводят в фетиш. И те, и другие увечат «общее» и «особенное», «метафизическое» и «историческое», приспосабливая наличное бытие к своим предпочтениям.
Особый путь «православной духовности» завёл Россию в революцию и гражданскую войну. Особый путь «построения социализма в отдельно взятой стране» завершился деградацией плановой экономики и распадом СССР. Особый путь «вульгарного либерализма» вызвал расслоение людей на нищих и сверхбогатых и «колониальный» вывод капитала. Особый путь «суверенных методологов» обратил Россию в сырьевой придаток Запада и Востока.
В чем загадка перманентных «западников» и «славянофилов»?
После не вполне удачных революций прошлых веков (и удачной – русской) европейская мысль (от утилитаризма и позитивизма) (задолго до европейцев – Конфуций, например) пришла к выводу, что правительству и оппозиции нужно сосредоточиться на изучении быта и нравов людей, изменяя условия труда и досуга, привлекая выходцев из низов к решению насущных вопросов. Успех этих мероприятий, как оказалось, зависел от институтов и учреждений, от порядка их формирования и ответственности управленцев в соответствии с обычаями и местным темпераментом. Так постепенно в западных (и не только) странах был достигнут условный идеал – в каждой на свой лад.
Особый путь – не привилегия или беда России. Особый путь – «судьба» любого национального или федеративного (имперского) образования. «Особость» здесь понимается по-гегелевски (лучше – по-гераклитовски), когда «различие» в том числе означает и «единство». Если это утверждение неверно, то отсутствие монархии в цивилизованной Франции и ее наличие в цивилизованном Соединённом Королевстве придётся объяснять когнитивным диссонансом в голове русского либерала, а высокий уровень жизни в Швеции и Саудовской Аравии – тем же диссонансом в голове русского (православного) патриота. Или наоборот.
Дело не в моральности или эгоизме, присущих представителям той или иной культуры. Чтобы не видеть в европейской (англосаксонской) цивилизации, помимо индивидуализма и духа наживы, коллективных усилий и гуманистических начал, а в нашем цивилизационном типе, кроме самопожертвования и соборности, не замечать стяжательства и единоличия, – надо крепко зажмуриваться. Смысл различий – в бытии конкретного человека и сообщества, которые, как цельность, уже не есть механическая сумма качеств, а представляют собой нечто, отличное от других цельностей. При этом безоговорочная инаковость Запада – идеологическая абстракция, пусть и существенная, но не всегда (часто) действенная. Сиюминутный Запад – не монолитная армада, противостоящая нам, как добру противостоит зло в (дуалистическом) зороастризме. В чем-то мы (в искусстве, например) ближе к Европе и Америке, в чем-то (в склонности к (идеализирующей) рефлексии) ближе к Азии и Востоку, и заранее, вне исторического контекста и актуальных интересов, требовать для России безусловной структурной и геополитической определенности – пристрастное упрощение.
В России особый путь до сих пор не рационализирован (сверх прочего) именно потому, что наши идеологи не стремятся (онтологически) его выявлять. Наша интеллигенция, по обыкновению припав к предлежащим догмам, экстраполируя частичные знание, восприятие и опыт на все времена и характеры, учит народ «жить»: то православие универсально, то коммунизм, то либерализм, – вместо отстраненного исследования себя и общества (вот чему бы хорошо поучиться и у европейских мыслителей, и у восточных учителей мудрости – самопознанию и гносеологии). Это как если бы зодчий из идеалистических соображений строил на рыхлом грунте башню, спроектированную для грунта каменистого, и винил бы в ее падении не опоры и фундамент, ему понравившиеся, а подвижную субстанцию (народ не тот).
Виктор Семенихин для «Нового Века»
Чтобы ответить на вопрос: «Кто мы и куда идем?» – следует обратиться к «первопринципам» нашего культурно-исторического наследия. Один из них – представление об особом пути России. «Западники» его отвергают, «славянофилы» возводят в фетиш. И те, и другие увечат «общее» и «особенное», «метафизическое» и «историческое», приспосабливая наличное бытие к своим предпочтениям.
Особый путь «православной духовности» завёл Россию в революцию и гражданскую войну. Особый путь «построения социализма в отдельно взятой стране» завершился деградацией плановой экономики и распадом СССР. Особый путь «вульгарного либерализма» вызвал расслоение людей на нищих и сверхбогатых и «колониальный» вывод капитала. Особый путь «суверенных методологов» обратил Россию в сырьевой придаток Запада и Востока.
В чем загадка перманентных «западников» и «славянофилов»?
После не вполне удачных революций прошлых веков (и удачной – русской) европейская мысль (от утилитаризма и позитивизма) (задолго до европейцев – Конфуций, например) пришла к выводу, что правительству и оппозиции нужно сосредоточиться на изучении быта и нравов людей, изменяя условия труда и досуга, привлекая выходцев из низов к решению насущных вопросов. Успех этих мероприятий, как оказалось, зависел от институтов и учреждений, от порядка их формирования и ответственности управленцев в соответствии с обычаями и местным темпераментом. Так постепенно в западных (и не только) странах был достигнут условный идеал – в каждой на свой лад.
Особый путь – не привилегия или беда России. Особый путь – «судьба» любого национального или федеративного (имперского) образования. «Особость» здесь понимается по-гегелевски (лучше – по-гераклитовски), когда «различие» в том числе означает и «единство». Если это утверждение неверно, то отсутствие монархии в цивилизованной Франции и ее наличие в цивилизованном Соединённом Королевстве придётся объяснять когнитивным диссонансом в голове русского либерала, а высокий уровень жизни в Швеции и Саудовской Аравии – тем же диссонансом в голове русского (православного) патриота. Или наоборот.
Дело не в моральности или эгоизме, присущих представителям той или иной культуры. Чтобы не видеть в европейской (англосаксонской) цивилизации, помимо индивидуализма и духа наживы, коллективных усилий и гуманистических начал, а в нашем цивилизационном типе, кроме самопожертвования и соборности, не замечать стяжательства и единоличия, – надо крепко зажмуриваться. Смысл различий – в бытии конкретного человека и сообщества, которые, как цельность, уже не есть механическая сумма качеств, а представляют собой нечто, отличное от других цельностей. При этом безоговорочная инаковость Запада – идеологическая абстракция, пусть и существенная, но не всегда (часто) действенная. Сиюминутный Запад – не монолитная армада, противостоящая нам, как добру противостоит зло в (дуалистическом) зороастризме. В чем-то мы (в искусстве, например) ближе к Европе и Америке, в чем-то (в склонности к (идеализирующей) рефлексии) ближе к Азии и Востоку, и заранее, вне исторического контекста и актуальных интересов, требовать для России безусловной структурной и геополитической определенности – пристрастное упрощение.
В России особый путь до сих пор не рационализирован (сверх прочего) именно потому, что наши идеологи не стремятся (онтологически) его выявлять. Наша интеллигенция, по обыкновению припав к предлежащим догмам, экстраполируя частичные знание, восприятие и опыт на все времена и характеры, учит народ «жить»: то православие универсально, то коммунизм, то либерализм, – вместо отстраненного исследования себя и общества (вот чему бы хорошо поучиться и у европейских мыслителей, и у восточных учителей мудрости – самопознанию и гносеологии). Это как если бы зодчий из идеалистических соображений строил на рыхлом грунте башню, спроектированную для грунта каменистого, и винил бы в ее падении не опоры и фундамент, ему понравившиеся, а подвижную субстанцию (народ не тот).