Адвокат & Бизнес

Как проходит обычный день адвоката по уголовным делам.

В 10 утра день начался во Фрунзенском районном суде с достаточно простой ч. 3 ст. 228 УК РФ. Наркотики. Такие дела тоже периодически беру, хотя основной объем моей практики давно составляют экономические и должностные преступления. Здесь все достаточно просто: задача обеспечить обычный качественный стандарт работы адвоката.

В 13:00 уже нужно быть в Кронштадте - ст. 159.5 УК РФ и очередная битва за меру пресечения в связи с ее продлением. Работы сделано много, результат пока нулевой. Из плюсов: руководитель следственного органа получил частное определение суда в связи с ненадлежащим выполнением требований уголовно-процессуального закона. Для дальнейшей работы по делу это тоже результат.

Между Фрунзенским судом и Кронштадтом позвонил старый клиент, крупное предприятие по переработке отходов. На производстве очередная травма, причинен тяжкий вред здоровью работника. Для компании это уже второе дело по ст. 143 УК РФ примерно за полгода. Нужно оперативно понять обстоятельства происшествия, распределение обязанностей по охране труда и персональные уголовно-правовые риски.

Параллельно успели проанализировать еще одно обращение. Речь о тяжелой статье ст. 205.1 УК РФ , связанной с финансированием терроризма. Следователь предлагает дать показания, защите необходимо быстро понять насколько вообще безопасно сейчас входить в содержательный допрос.

Почти одновременно обратились родственники человека, задержанного в Ленинградской области по делу о финансировании экстремистской деятельности. Речь идет о руководителе местной религиозной общины, которому вменяют переводы денежных средств организации, признанной в России экстремистской и запрещенной. Возбуждено дело по ст. 282.3 УК РФ. Здесь уже совершенно другая специфика и другая доказательственная конструкция.

Одновременно акционеры машиностроительной компании попросили срочно оценить уголовно-правовые последствия результатов проверки. Люди получили документы контролирующего органа и пока не понимают главного: какие из установленных нарушений могут остаться в административной или хозяйственной плоскости, а какие способны стать основанием для доследственной проверки и уголовного дела. Поэтому между судами готовим краткую справку по уголовно-правовым рискам.

И это без примерно десятка звонков в течение дня. Где-то нужно ответить действующему доверителю, где-то быстро посмотреть документ, где-то человек только думает обращаться за защитой и хочет понять, насколько серьезна ситуация.

Наверное, одна из особенностей уголовной практики именно в этом. В 10 утра наркотики во Фрунзенском суде, в 13:00 мошенничество и мера пресечения в Кронштадте, между ними производственная травма, финансирование терроризма и экстремистской деятельности, уголовные риски промышленного предприятия.

Сейчас 22:00. Еду еще на одну встречу, которую сегодня необходимо провести. После нее домой, и начнется условная третья смена: спокойно разобрать накопившееся за день и продолжить работу уже ночью.

Самостоятельно работать в таком режиме давно невозможно. Значительную часть этой нагрузки я могу выдерживать только благодаря коллегам, которые работают вместе со мной над делами. Пока я нахожусь в суде или на встрече, кто-то изучает материалы, проверяет практику, готовит документы и собирает фактуру.

Так и проходит вполне обычный рабочий день.

Друзья, рад вновь вернуться в Telegram после небольшого перерыва.

Последние недели практически все время занимает ознакомление с материалами одного из уголовных дел в Следственном департаменте МВД России. Срок предварительного следствия по делу превысил 60 месяцев, а объем материалов исчисляется десятками томов.

Именно на этой стадии уголовного процесса особенно хорошо видно, насколько часто право на защиту нарушается не грубо, а системно. Формально требования УПК соблюдены, но на практике защита сталкивается с множеством препятствий, которые существенно осложняют полноценное ознакомление с материалами дела.

Некоторые из этих проблем давно стали типичными. Огромные объемы повторяющихся документов, неудобное оформление материалов, нарушения порядка предъявления томов, продолжение следственных действий уже после объявления об окончании расследования, ограничение возможности полноценно фиксировать состояние уголовного дела.

Любопытно, что многие из этих вопросов обсуждались в профессиональной литературе еще несколько лет назад, однако актуальности они не потеряли. Более того, по моим наблюдениям, в крупных многоэпизодных уголовных делах они встречаются все чаще.

В ближайшие дни хочу подробно рассказать о наиболее распространенных нарушениях, которые встречаются при ознакомлении с материалами уголовного дела, и о том, какие процессуальные инструменты позволяют на них реагировать.

Допрос как начало формирования доказательства

В практике защиты нередко приходится сталкиваться с одной и той же ошибкой: человек воспринимает вызов на допрос как приглашение к обычному разговору.

Ему кажется, что достаточно прийти, спокойно все объяснить, ответить на вопросы и ситуация станет понятнее.

На самом деле в уголовном процессе все устроено иначе.

Допрос это не беседа и не предварительное выяснение обстоятельств. Это следственное действие, результатом которого является процессуальный документ. И значение имеет не то, какое впечатление осталось у допрашиваемого после разговора, а то, какие сведения были внесены в протокол, в каких формулировках и в каком процессуальном контексте.

Именно поэтому подготовка к допросу не должна сводиться к общему совету «говорить правду».

Правда, изложенная без понимания правового значения отдельных обстоятельств, может быть процессуально неудачной. Человек может добросовестно рассказывать о событиях, но при этом подтверждать факты, которые впоследствии будут использованы для обоснования осведомленности, роли, умысла или связи с другими участниками дела.

Особенно это важно в делах, связанных с бизнесом, должностными полномочиями, налогами, госконтрактами, корпоративными конфликтами и движением денежных средств.

В таких ситуациях один и тот же факт может иметь разное значение: в гражданско-правовой логике он выглядит как хозяйственный спор, а в уголовно-правовой как элемент обвинительной версии.

Поэтому первый вопрос перед допросом не «как правильно отвечать?».

Первый вопрос: какие обстоятельства пытается установить следствие и какое место они могут занять в будущей конструкции обвинения.

Отсюда и начинается активная защита.

Не с громких заявлений и не с конфликта ради конфликта, а с анализа:
- какой процессуальный статус у лица;
- какие вопросы могут быть заданы;
- какие факты можно подтверждать без риска искажения позиции;
- какие обстоятельства требуют документального пояснения;
- где проходит граница между фактом, оценкой и предположением;
- какие формулировки нельзя оставлять в протоколе без замечаний.

Адвокат на допросе нужен не для того, чтобы формально присутствовать рядом с доверителем.

Его задача видеть не только отдельный вопрос, но и направление допроса в целом. Следить за тем, чтобы показания не превращались в удобный для обвинения текст. Контролировать протокол. Фиксировать нарушения. При необходимости пользоваться правом не свидетельствовать против себя и близких.

В этом смысле первый допрос часто имеет большее значение, чем кажется. На его основе могут строиться последующие допросы, очные ставки, экспертизы, постановление о привлечении в качестве обвиняемого, а затем и обвинительное заключение.

Поэтому защита, которая начинает работать только в суде, часто приходит уже к сформированной доказательственной конструкции.

Рациональная защита должна начинаться раньше - на стадии первого контакта со следствием. До протокола. До неосторожных объяснений. До того момента, когда сказанное человеком уже стало частью материалов дела.

В уголовном процессе важно не только то, что произошло в действительности. Важно и то, как это будет описано, зафиксировано и процессуально использовано.

Именно поэтому к допросу надо относиться не как к разговору, а как к моменту формирования доказательства.

Когда признание вины стало основным сценарием

Особый порядок судебного разбирательства давно перестал быть техническим институтом главы 40 УПК РФ.

Изначально он задумывался как упрощенная процедура для дел, где обвиняемый признает вину, стороны не спорят о фактах, а суд не исследует доказательства в общем порядке. Процессуальная логика понятна: меньше времени на рассмотрение дела, ниже нагрузка на суд, для подсудимого предусмотрено ограничение верхнего предела наказания.

Но статистика за последние двадцать лет показывает, что этот механизм стал одним из базовых сценариев уголовного процесса.

В 2003 году особый порядок применялся менее чем в 10% дел. В 2004 году уже более чем в 20%. К 2006 году показатель приблизился к 40%. Начиная с 2009 года и до реформы 2020 года в особом порядке рассматривалось больше половины уголовных дел. Пиковым стал 2017 год, когда показатель превысил 70%.

То есть значительная часть уголовной юстиции фактически работала без полноценного судебного исследования доказательств. Приговор постановлялся не после состязательного процесса, а после признания обвинения и проверки формальных условий применения особого порядка.

После ограничения особого порядка по тяжким преступлениям статистика снизилась. Сейчас таким образом рассматривается около трети уголовных дел. Но сам подход никуда не исчез. Система по-прежнему заинтересована в предсказуемом и управляемом завершении дела.

Главный вопрос здесь не в том, плох особый порядок или хорош. В ряде дел он действительно может быть разумным решением. Проблема в другом ... продолжение

Верховный суд предлагает прямо закрепить в процессуальных кодексах, что игнорирование правовых позиций Конституционного суда РФ, Пленума ВС РФ и Президиума ВС РФ может являться основанием для отмены судебного акта.

Формально в российской системе судебный прецедент источником права не считается. Но на практике правовые позиции высших судов давно влияют на применение закона. Проблема в том, что нижестоящие суды нередко либо вообще не учитывают такие разъяснения, либо ограничиваются формальной фразой о неприменимости конкретной позиции к делу.

По сути Верховный суд предлагает считать подобный подход уже не вопросом судебного усмотрения, а ошибкой в толковании закона.

Особенно заметно это в уголовных делах. Например, по вопросам меры пресечения в отношении предпринимателей Верховный суд годами разъясняет, что содержание под стражей должно быть исключительной мерой. Тем не менее на практике аресты по экономическим составам продолжают применяться достаточно широко, несмотря на позиции ВС и доводы защиты.

Если законопроект примут, значение правовых позиций высших судов станет существенно выше. Не через формальное признание прецедента, а через процессуальные последствия их игнорирования.

Один из самых тревожных симптомов в уголовном деле - это не жесткость следствия и не объем обвинения. Это отсутствие у защиты понятной позиции спустя месяцы расследования или суда.

Если дело идет давно, а доверитель по прежнему не понимает, в чем состоит стратегия защиты, какие доказательства оспариваются, какие риски реально существуют и куда вообще движется процесс, это уже проблема.

Очень часто некачественная защита выглядит одинаково.

Адвокат присутствует на следственных действиях и заседаниях, но фактически ничего не меняет. Ходатайства подаются ради самого факта подачи. Жалобы перегружены текстом, но внутри нет логики и анализа. Сегодня одна позиция, через месяц другая. При этом причины смены позиции никто не объясняет.

Отдельный тревожный сигнал, когда несколько адвокатов работают по делу, но единой линии защиты у них нет. Один говорит одно, второй другое, доверитель в итоге не понимает, что вообще происходит по делу.

Еще хуже, когда защита начинает строиться вокруг второстепенных процессуальных мелочей, полностью игнорируя ключевые обстоятельства, которые могут свидетельствовать о незаконности самого уголовного преследования.

Очень показательно и отношение к доказательствам обвинения. Если защитник без анализа принимает выводы экспертизы, не проверяет методику исследования, исходные данные, противоречия и внутреннюю логику заключения, это не защита, а согласие с обвинением.

Отдельная история - постоянные разговоры о том, что «все уже решено», «суд все равно осудит», «иначе здесь не бывает». Практика действительно жесткая. Но категоричные выводы о предрешенности результата при наличии серьезных вопросов к обвинению часто означают не объективный анализ, а отсутствие готовности бороться по делу.

В апелляции ситуация обычно становится еще заметнее. Жалоба пишется без полноценного изучения протокола судебного заседания. Не ставится вопрос о повторном исследовании доказательств. Не повторяются ходатайства, которые были отклонены первой инстанцией. Формально защита есть. По сути ее уже нет.

Хорошая защита в уголовном деле - это всегда система. Понятная логика. Последовательная работа с доказательствами. И постоянное понимание того, зачем совершается каждое процессуальное действие.

Рад сообщить, что наш коллега Леонид Ромуальдович Сайкин удостоен Золотой медали им. Ф.Н. Плевако.

Награда присуждена за высокое профессиональное мастерство и достигнутые успехи в защите прав и законных интересов граждан и юридических лиц.

Награда имени Ф.Н. Плевако по праву считается одним из наиболее уважаемых профессиональных отличий в адвокатском сообществе России. Ею отмечаются адвокаты, чьи профессиональные достижения, репутация и вклад в защиту прав доверителей получили высокое признание.

Это заслуженное признание многолетней работы, профессионального авторитета и верности высоким стандартам адвокатуры.

Отдельно отмечу и еще одно обстоятельство, которое для меня по-настоящему значимо: я работаю вместе сразу с несколькими действующими лауреатами наград имени Ф.Н. Плевако. Помимо Леонида Ромуальдовича, это Борис Борисович Грузд, Марина Александровна Янина и Сергей Гавриилович Шафир.

Все они - выдающиеся адвокаты, чье имя и профессиональный путь говорят сами за себя.

Искренне поздравляю Леонида Ромуальдовича с этой высокой и абсолютно заслуженной наградой.

Сегодня приговор по делу ЛОР-врача.

Утром семинарские занятия с замечательным первым курсом. Обсуждали принципы уголовного процесса. И вот сейчас бегу в суд - оглашение приговора по делу врача, ЛОР-врача.

Напомню суть. По версии обвинения, врач и медицинская сестра по неосторожности последовательно причинили смерть пациентке. Конструкция, мягко говоря, непростая. С точки зрения доктрины уголовного права такая логика вызывает серьезные вопросы: как распределяется причинная связь, возможна ли «последовательная» неосторожность двух лиц в рамках одного летального исхода, где проходит граница между дефектом оказания помощи и уголовно наказуемым деянием.

Сегодня суд ответит не только на вопрос о виновности конкретных лиц, но и фактически выскажется о подходе к оценке медицинских ошибок через призму уголовного закона.

Посмотрим какое решение вынесет суд…

Друзья, опубликованы результаты индивидуального рейтинга юристов «Право-300» - одного из ключевых исследований юридического рынка России.

По итогам рейтинга я рекомендован в категории «Уголовное право» как партнер и руководитель уголовной практики Адвокатского бюро «Шварц и Партнеры».

Это подтверждение того, что работа по уголовным делам ведется на должном профессиональном уровне. За каждой рекомендацией стоят конкретные дела, процессуальные решения и выстроенная защита в сложных правовых ситуациях. Такой результат формируется системной практикой, дисциплиной и ответственностью за выбранную стратегию защиты.

Продолжаем работать.

В уголовных делах часто советуют одно и то же: держи часть аргументов до суда. Не раскрывай все сразу, не мешай следствию совершать ошибки, в суде будет проще.

В деле о контрабанде по 226.1 УК РФ «Контрабанда стратегически важных товаров» , где в основе обвинения лежит оценка стоимости партии мяса, я выбрал другую тактику. И это было не мое решение в одиночку. Мы обсудили ее с доверителем, который на тот момент уже находился в СИЗО.

Почему так. В этом деле один документ делает почти все. Товароведческая экспертиза дала цифру 1 276 089,59 руб. Именно она тянет квалифицирующий признак крупного размера. Если экспертиза дефектная, начинает шататься вся конструкция обвинения.

Когда я вступил в дело, я не стал копить возражения и ждать суда. Я сразу обозначил следствию слабые места экспертизы, письменно и по пунктам. Не общими словами, а по фактам: откуда взяты цены, какой это уровень цен, почему разные части туши фактически оценены одинаково, где расчетная часть, почему источники не зафиксированы так, чтобы их можно было проверить, почему не учтено что нет вет.сертификата и тд.

Дальше я сознательно выбрал тактику вытащить экспертизу их же руками. Не спорить бесконечно на бумаге, а вывести автора заключения на ответы, которые либо подтвердят методику, либо покажут ее несостоятельность.

Я дважды ходатайствовал о назначении повторной экспертизы. Первый раз сразу после входа в дело. Второй раз после того, как стало очевидно, что выявленные дефекты не устраняются, а следствие продолжает опираться на ту же цифру и ту же логику. Оба раза следствие отказывало.

Параллельно я добивался допроса эксперта. Следователь ходатайство удовлетворил, допрос состоялся. Я рассчитывал, что эксперт либо раскроет методику так, что ее можно будет воспроизвести и проверить, либо сам упрется в противоречия. В итоге произошло второе.

Ответы эксперта не сняли ключевые вопросы и местами сделали ситуацию еще хуже. Потому что одно дело, когда в заключении нет прозрачного расчета. И другое, когда эксперта спрашивают вживую, а он не может внятно объяснить, как получилась итоговая стоимость, почему по разным позициям применяются одни и те же источники, и как проверять выводы, если часть ссылок не фиксировалась и сегодня уже может не существовать.

Чтобы не спорить в воздухе, мы привлекли независимого специалиста. Рецензия и последующее дополнение к ней разобрали экспертизу уже как методику, а не как мнение защиты: противоречия по массе и объектам исследования, проблемы с проверяемостью источников, повторяемость ссылок, отсутствие фиксации интернет данных. Это та фактура, которая понятна даже человеку вне профессии: разные вещи оценены по одним и тем же объявлениям, а часть объявлений со временем исчезает.

И вот наблюдение, ради которого я вообще пишу этот пост.

Когда защита сразу показывает порочность ключевого доказательства, у следствия есть два пути. Первый - перепроверить и исправить. Второй - держаться до последнего и искать не истину, а подтверждение первоначальной версии.
Сейчас я вижу второй путь - классика. Следствие согласилось с тем, что экспертиза первоначальная не выдерживает критики, провели совещание с прокуратурой на уровне субъекта и приняли решение сделать новую самостоятельно Уже два месяца идет поиск экспертов, которые одновременно проведут исследование за вменяемые деньги и подтвердят выводы первой экспертизы и обвинения. Чего-то не выходит у следствия найти такого эксперта. Суд на продлении меры отчитал за это следователя - продлил меру не на два, а на один месяц.

Я не против экспертизы как таковой. Я за проверяемую экспертизу. Потому что если обвинение крепкое, оно выдержит проверку. Если оно держится на дырявом основании, новые подписи его не спасут. У меня стойкое убеждение в этом конкретном деле, что новая экспертиза не спасет следствие, в Питере все специалисты, с которыми я консультировался согласились с этим.

Посмотрим что из этого получится - правильно ли я выбрал тактику на старте моей работы или нет, развязка уже близка ...

Хочу попробовать новый формат — «Ответы на вопросы».

Вы оставляете вопросы в комментариях,
я записываю аудио на ~20 минут и подробно на них отвечаю.

Вопросы можно задавать:
— все, что вас интересует о профессии
— об особенностях расследования уголовных дел
— о тактике защиты, работе со следствием и судом
— или просто обо мне — с удовольствием расскажу и отвечу.

Пишите вопросы в комментариях.
Отвечу:
• на те, которые наберут больше всего реакций
• и на несколько вопросов, которые выберу сам.

Поехали.

С прошедшим первым рабочим днём после двухнедельных праздников.

На каникулах один из моих дорогих доверителей напомнил о себе. Талантливый арбитражный юрист, один из лучших в городе, активный — порой слишком. По классике жанра его профессиональный запал на время «притормозили» уголовным делом.

И здесь я в очередной раз поймал себя на мысли: есть у уголовных адвокатов одна особая профессиональная ситуация, о которой редко говорят публично.
Не конфликт с судом и не жёсткое следствие.

Самое непростое — когда твоим доверителем становится юрист, обвиняемый в мошенничестве.

Такой доверитель, как правило, отлично ориентируется в договорах, обязательствах и предпринимательских рисках. Он искренне убеждён: если отношения выстроены в рамках обычного гражданского оборота, то уголовно-правовая оценка здесь избыточна.
И в этом нет ни самоуверенности, ни злого умысла — это профессиональная привычка мыслить в другой системе координат.

Он старается помочь: подробно объясняет экономическую логику сделок, приносит документы, переписку, расчёты, стремится продемонстрировать добросовестность. Он предлагает аргументы, которые отлично работали бы в арбитражном споре, — но в уголовном деле по мошенничеству эти же аргументы нередко начинают играть против него.

Проблема здесь не в знаниях, а в фокусе.
В гражданском праве ключевой вопрос — было ли нарушено обязательство.
В уголовном — был ли изначальный умысел на хищение.
И эти логики далеко не всегда совпадают.

Такой доверитель часто искренне не понимает, почему нельзя «просто объяснить следствию», что это хозяйственный спор. Почему нельзя активно включаться, давать пояснения и приносить материалы, не выстроив заранее позицию защиты. Почему избыточная откровенность и желание всё прояснить могут привести не к развязке, а к формированию обвинительной версии.

В итоге уголовному адвокату приходится делать двойную работу:
не только выстраивать защиту от обвинения, но и аккуратно переводить доверителя из гражданско-правового мышления в уголовно-процессуальное. Объяснять, что здесь важны не только факты, но и то, как, когда и в каком виде они появляются в деле.

И, пожалуй, главный профессиональный парадокс заключается в том, что именно юристу сложнее всего принять простую мысль:
в уголовном процессе излишняя активность и стремление помочь системе часто вредят больше, чем пауза и стратегия.

Это не вопрос компетенции.
Это вопрос разных правовых языков, которые приходится переводить друг в друга — особенно когда на кону свобода.

Поздравляю всех православных с Рождеством, с наступившим Новым годом.
А что пожелаю я, уголовный адвокат?
Холодной головы, взвешенных слов со стороны доверителей и дел без процессуальных неожиданностей.

Весной мы открыли уголовную практику в АБ «Шварц и Партнеры». И уже в первый же год она вошла во II группу регионального рейтинга Право-300. Это особенно показательно, учитывая масштаб самого исследования: в 2025 году в рейтинге участвовало почти 700 юридических компаний по всей стране, которые подали 2681 анкету, а в итоговый список вошло 604 фирмы. Конкуренция — фактически глобальная для российского рынка юридических услуг.

Наш результат основан не на объёме работы, а на характере тех проектов, которые формируют практику. Наши дела действительно уникальны для современной уголовно-правовой системы. Это проекты, в которых привычные для следствия и судов схемы квалификации перестают работать, а обвинение строится на конструкциях, требующих совершенно иного анализа: экономической логики операций, корпоративной динамики, отраслевых рисков.

Именно такие дела заставляют по-новому ставить системные вопросы: где проходят границы между предпринимательским риском и мошенничеством, когда гражданско-правовой конфликт превращается в уголовное дело, что отличает медицинский риск от уголовной ответственности врача. Эти темы не имеют готовых шаблонов в практике — и потому наши проекты становятся ориентиром для формирования подходов в будущем.

Наш метод работы — аналитическая глубина, реконструкция фактов, сопоставление обвинения с объективными данными и профессиональными нормами — фактически задаёт стандарты защиты в тех сегментах, где уголовное право пересекается с экономикой, корпоративными спорами или медициной.

Попадание во II группу Право-300 подтверждает, что выбранный нами путь правильный. В следующем году мы будем усиливать позиции и работать на то, чтобы практика войти в первую группу.

Бизнес-коуч и пределы уголовного права

История с приговором блогеру и предпринимателю Аязу Шабутдинову, осуждённому на 7 лет лишения свободы по статье 159 УК РФ — «мошенничество в особо крупном размере», заслуживает не только внимания СМИ, но и профессионального анализа.

Речь идёт не о банальном обмане частных инвесторов, а о новой для судебной практики конструкции мошенничества в сфере нематериальных услуг — образовательных, мотивационных, коучинговых, в данном деле нет как в деле Блиновской неуплаты налогов или дробления.

Суть дела. По версии обвинения, Шабутдинов и его компания «Like Центр» продавали курсы и программы личностного роста под видом образовательных, обещая быстрый результат — «прибыльный бизнес с нуля».
Формально у организации была образовательная лицензия, компания имела статус резидента «Сколково», курсы получали аккредитацию Минэкономразвития, а выручка за 2022 год составила почти 1 миллиард рублей.

Следствие квалифицировало действия предпринимателя как мошенничество (ст. 159 ч. 4 УК РФ), исходя из того, что информация об эффективности курсов была заведомо ложной, а услуги не имели реальной образовательной ценности. В материалах дела — 113 эпизодов, а ущерб оценён примерно в 5 млн рублей.

Вопрос квалификации. Вот здесь начинается самое интересное — и, как преподаватель, я считаю это показательной иллюстрацией к природе статьи 159 УК РФ.

📌 Во-первых, состав мошенничества — это хищение чужого имущества путём обмана или злоупотребления доверием.
Чтобы наступила уголовная ответственность, необходимо доказать не просто факт обмана, а изначальный умысел на завладение средствами без намерения исполнить обязательства.

В деле Шабутдинова, напротив, имелись договоры, лицензия, оказанные услуги, даже компенсации потерпевшим. То есть исполнение формально было, а спор, по сути, касался качества услуги.

📌 Во-вторых, качество — категория оценочная, и при добросовестных заблуждениях участников гражданского оборота спор должен решаться в порядке гражданского судопроизводства, а не в уголовном.
Это ровно то, о чём говорил бизнес-омбудсмен Борис Титов, напоминая, что подмена экономических разногласий уголовной репрессией создаёт опасный прецедент криминализации предпринимательства.

📌 В-третьих, «мошенничество в сфере услуг» по ст. 159 УК РФ в последние годы стало универсальной категорией — своего рода «резиновым» составом, куда можно включить всё, что угодно: от финансовых пирамид до провалившихся образовательных стартапов.
Проблема в том, что граница между гражданско-правовой неудачей и уголовно наказуемым обманом остаётся размыта.

Контекст и социальный фон. Феномен «инфобизнеса» — это отражение потребности общества в быстрых ответах: «как зарабатывать больше», «как стать успешным».
Шабутдинов продавал не столько знания, сколько иллюзию контроля над будущим, а спрос на такие иллюзии стабильно высок.

С юридической точки зрения здесь возникает дилемма: если покупатель осознанно приобретает мотивационный продукт, зная, что это не образование в академическом смысле, — есть ли состав хищения? Если курс не оправдал ожиданий — это обман или разочарование?

Грань между ними — чисто правовая, и от её понимания зависит, где кончается предпринимательский риск и начинается уголовное преследование.

Это дело — яркий пример того, как уголовное право вступает на территорию оценочных отношений. Граница между неудачным бизнесом, маркетинговым преувеличением и мошенничеством — не только юридическая, но и философская.

По сути, государство через статью 159 пытается урегулировать обман ожиданий, который раньше считался зоной личной ответственности.

Дело Шабутдинова показывает, что в современной практике уголовное право используется как инструмент оценки добросовестности предпринимательской модели. Это тревожный сигнал для всех, кто работает на стыке бизнеса, образования и рекламы.

Forbes Education опросил ведущих работодателей России, чтобы выяснить, дипломы каких университетов ценятся на рынке труда выше всего, и составил рейтинг вузов с лучшей репутацией

Чтобы определить репутационный индекс университетов, опросили компании из списка лучших работодателей России по версии Forbes.

В исследовании участвовали организации из разных регионов, представляющие 43 отрасли экономики. Все эти компании предлагают конкурентную зарплату и оптимальные условия труда, отличаются прозрачным корпоративным управлением и придерживаются принципов ESG.

Респонденты назвали учебные заведения, чьих выпускников они считают наиболее подготовленными и предпочитают брать на работу. Кроме того, работодатели выделили вузы, лидирующие по следующим направлениям подготовки: экономике, техническим наукам, маркетингу и коммуникациям, естественным наукам, креативным индустриям, гуманитарным наукам.

На основании полученных ответов мы присудили вузам баллы в двух категориях: «Общая репутация» и «Отраслевая репутация». При итоговом расчете репутационного индекса баллы «Общей репутации» составили 70% веса, «Отраслевой» — 30%.

Первое место в рейтинге занял НИУ ВШЭ, в тройку лидеров вошли МГУ имени М. В. Ломоносова и МГТУ имени Н. Э. Баумана. Замыкает пятерку - СПбГУ.

Почему необходимая оборона действительно «необходима»

Наткнулся на интересное рассуждение о том, почему институт необходимой обороны в уголовном праве называется именно так — «необходимой», а не просто «обороной». Вопрос вроде бы простой, но в нём кроется целая философия права.

Слово «необходимая» не случайно. Оно подчеркивает, что речь идёт не о любой защите, а о социально оправданной и правомерной реакции на посягательство. Человек может защищаться как угодно, но не каждая защита будет признана необходимой — то есть такой, которая соответствует природе права и общественному одобрению.

Интересно, что в зарубежных системах чаще говорят просто о self-defense — самообороне. Там важно, защищался ли человек. А в нашем правопорядке — насколько эта защита была необходимой. И решает это, конечно, не сам обороняющийся, а государство.

Отсюда и парадокс: человек защищается в момент опасности, когда у него нет времени на анализ, а оценка его действий происходит потом — в спокойной обстановке суда. Именно суд устанавливает, где граница между защитой и превышением. Так право как бы “догоняет” жизнь, оценивая, насколько оправданной была инстинктивная реакция.

И в этом слове — «необходимая» — заключено всё напряжение между правом человека на защиту и монополией государства на применение силы.
Мы признаём за человеком свободу обороняться, но в то же время требуем, чтобы эта свобода была “необходимой”, то есть ограниченной рамками правомерности.

Каждый новый случай применения силы — от самообороны до правомерного задержания — снова поднимает этот вопрос:
где заканчивается защита и начинается преступление?

Пожалуй, именно поэтому понятие необходимой обороны — не просто юридическая конструкция, а зеркало отношения государства к свободе личности.

В Санкт-Петербурге возбуждено уголовное дело о вандализме против 35-летнего художника, который оставил на стенах две надписи «Миру — мир!». Его задержали у Московского вокзала, допросили и отпустили под подписку о невыезде. Теперь Центр «Э» проверяет граффити на признаки экстремизма и терроризма.

Ирония ситуации в том, что лозунг «Миру — мир!» — символ мирного движения и часть официальной идеологии СССР. Он впервые прозвучал в 1949 году и десятилетиями украшал советские плакаты вместе с голубем Пикассо — знаком пацифизма и надежды.

То, что некогда было государственной идеологией, сегодня стало поводом для уголовного дела.

🇨🇳 Суд приговорил бывшего министра сельского хозяйства Китая к смертной казни с двухлетней отсрочкой. За 17 лет у власти Тан Жэньцзянь взял взяток на 3,1 миллиарда рублей.

Новость о бывшем министре сельского хозяйства Китая, которого приговорили к смертной казни с отсрочкой за многомиллиардные взятки, хорошо иллюстрирует, как устроена система высшей меры наказания в КНР.

Расследованием таких дел занимаются не только следственные органы, но и партийные структуры — Центральная комиссия по проверке дисциплины и Национальная комиссия по надзору. Именно они инициируют задержание и собирают материалы, которые затем передаются в прокуратуру и далее в суд. Дела высокопоставленных чиновников рассматриваются народными судами высшего уровня, нередко в особом составе.

Приговор о смертной казни не исполняется сразу. Он обязательно пересматривается Верховным народным судом. Без подтверждения этой инстанции казнь невозможна. С одной стороны, это обеспечивает дополнительную гарантию от судебной ошибки и позволяет отсеять необоснованные дела. С другой стороны, система остаётся закрытой: общество не знает, сколько именно приговоров выносится и приводится в исполнение.

Что касается исполнения, то в Китае традиционный расстрел постепенно заменили смертельной инъекцией. Для этого существуют специальные тюрьмы и даже передвижные «автобусы казней». Всё проходит максимально быстро и без публичности.

Особое значение имеет институт «смертной казни с отсрочкой», который и применён к экс-министру. Если осуждённый за это время не совершает новых преступлений, приговор автоматически заменяется на пожизненное лишение свободы. С одной стороны, это воспринимается как смягчение — человеку дают шанс. С другой — сама угроза смертной казни служит важным сигналом о жёсткой позиции государства в отношении коррупции.

Именно в этом двойственном подходе — сочетании показательной строгости и формальной возможности смягчения — и проявляется специфика китайской модели.