Человек Достоевского.
Или почему невозможно полюбить ближнего как самого себяФедора Михайловича я люблю и вроде бы знаю. Всегда думал, что человек у него - это клубок противоречий, который мечется между Богом и дьяволом. Но то, как его понимание человека раскрыла Татьяна Александровна Касаткина у нас
на лектории, меня сначала поставило в тупик. Захотелось отмахнуться. Только там такие идеи зубодробительные, что отмахнуться не получается.
Готовлюсь к философскому кружку и захотелось вернуться к тому материалу.
…
Чтобы понять Достоевского, Татьяна Александровна предложила посмотреть на разные модели человека.
Модель 1 (западная)"Я – моя крепость". У тебя свои интересы, у меня свои. Мы договариваемся, судимся, защищаем личное пространство. Даже в любви нам уже нужны брачные контракты.
Главный вопрос, которым здесь мучаются: "как, любя себя больше всех, все-таки построить гармоничное общество?"
Здесь "другой" - это тот, с кем, к сожалению, приходится урегулировать конфликт интересов.
Модель 2 (толстовская) Здесь наоборот: не "я - моя крепость", а "я - часть большого мы". Община, народ, мир. В этом много тепла. Но от "большого мы" может быть и душно. Потому что общее здесь всегда выше личного. Пока ты внутри - тебя держат. Если выпал - ты уже изгой, почти пустое место. И главный риск этой модели в том, что личность может не раскрыться, а раствориться.
Модель 3 (достоевская)И вдруг Достоевский предлагает третий вариант, который хорошо так сбивает с толку: я не теряю себя в других, но и другие не мешают мне быть собой.
"Мы будем — лица, не переставая сливаться со всем". То есть человек не исчезает в единстве, а раскрывается в нем.
Почему невозможно возлюбить ближнего как самого себя?
Вроде бы устойчивая формула для христианского мира и вдруг - это невозможно. Про себя-то хорошо знаешь, что любить другого как самого себя - красивое труднодостижимое. Как только начинает этот другой или другая выкидывать не вписывающееся в мое представление гармоничного нахождения рядом – любовь куда-то исчезает. А Федор Михалыч здесь напоминает - так это не твоя вина, это результат повреждённости твоей природы. Оказывается, это у всех так –
мы сначала отгораживаемся, а потом пытаемся любить из-за забора. То есть полюбить ближнего как самого себя, если ты не святой, на земле почти невозможно. А способность эта приходит к человеку только в вечности, когда ничто земное его уже не отвлекает.
И
человек у Достоевского — это не то, что мы есть по умолчанию, а то, чем должны стать.Не биологический факт, а задача, труд и восхождение.
Человек на высшей ступени своего развития у Достоевского - это не максимально огражденное "я", а личность, достигшая такой полноты, что способна вся отдать себя.
Он говорит, что чем выше личность, тем меньше она занята самосохранением и тем больше способна к самоотдаче.
То есть если на Западе - защита себя, своих прав и своих границ. То у Достоевского - раскрытие себя через жертвенную связанность со всеми.
А смотрите, как он современно звучит из своего 19-го века! Что он тогда писал о падшем человеке?
"Право, мне все кажется, что у нас наступила какая-то эпоха всеобщего обособления. Все обособляются, уединяются... Самолюбия у нас много, а уважения к собственному мнению никто не имеет".
Падший человек у него не знает своего назначения, ищет не смысла, а признания. Хочет предъявить не истину, а самого себя.
Так
что спасает человека? Где ключ и лекарство? Рецепт Федора Михайловича прост и беспощаден: "если все Христы".Чувствуете, о чем он? Просто хорошим и приличным быть недостаточно. Если не целишься в Христа, то беда.
То есть человек раскрывается у Достоевского только в христологической перспективе.
Не просто "будь добрым", не просто "уважай границы", не просто "живи в общине", а стань способным к самоотдаче,
стань вторым, стань слугой, стань тем, кто расширяет жизнь другого.
Получается, что
человек Достоевского – это не диагноз, а вызов.
Найти меня в МАХ
