Шекспир, гениальность и пределы формы
Недавно перечитывал Шекспира. Гамлет, Макбет, Король Лир, Ричард III. Параллельно читал эссе Толстого «О Шекспире и о драме». Толстой всю жизнь очень не любил Шекспира и детально объясняет основания этой нелюбви, с которыми можно согласиться, но аргументы эти не могут Шекспира отменить. Все правильно, а мимо.
Толстой пишет: «Но мало того, что действующие лица Шекспира поставлены в трагические положения, невозможные, не вытекающие из хода событий, несвойственные и времени и месту,— лица эти и поступают не свойственно своим определенным характерам, а совершенно произвольно». «Шекспир, пользуясь характерами, которые уже даны в предшествующих драмах или новеллах, хрониках, жизнеописаниях Плутарха, не только не делает их более правдивыми и яркими, как это говорят его хвалители, но, напротив, всегда ослабляет их и часто совершенно уничтожает их, как в «Лире», заставляя свои действующие лица совершать несвойственные им поступки, главное же — говорить несвойственные ни им, ни каким бы то ни было людям речи».
Толстой предъявляет Шекспиру «за ремесло», то есть «за форму», «за структуру», «за литературу», в той же манере как оркестровые музыканты на «форум классика» предъявляют Иегуди Менухину, что сейчас он не прошел бы во второй тур какого-то там скрипичного конкурса (но почему-то прошел, в отличие от них, в историю музыки). Так, например, и Страдивари мог бы критиковать своего конкурента Гварнери за несовершенный внешний вид его скрипок — неряшливость, элементы вырезаны неровно, лак комками.
Но в чем же тогда дело? Ведь не может считаться главным мировым драматургом пустое место? В таком успехе не может быть случайности. Это тот случай, когда скрипка внешне несовершенна, а звучит изумительно, ничего не поделаешь. Между совершенным владением ремеслом и гениальностью нужно выбирать (даже несовершенную) гениальность.
Успех Шекспира в ярких, предельных образах на предельных, доведенных до крайностях, страстях, которых у него очень много. Это — архетипические образы, выписанные грубыми мазками, а для архетипического не нужна тщательность Леонардо да Винчи или Толстого. Вид Гамлета с черепом в руке завораживает, как завораживает бушующий черный мавр, бросающийся на Дездемону или злобная леди Макбет, заставляющая мужа убить короля, или гибель влюбленных подростков Ромео и Джульетты. И не важно, что характеры героев слабо прописаны, о чем говорит Толстой, важно, что герои и сюжеты попадают в архетипические пласты и вдобавок к этому несут простые предельные формулы («быть или не быть»), поэтому и живут вечно. Они не рождают сочувствия, да, но зато они рождают бессознательный страх, чувство потустороннего величия, предельной страсти, предельной трагедии и прочего в этом духе. Более того, «очеловечивание» архетипических образов, к чему тяготеет Толстой, лишит их яркости и силы. Он обвиняет Шекспира в недостатке мастерства, но не оно здесь «высекает искру». Сколько таких образов создал Толстой? Только Анну, бросающуюся под поезд (и какой вклад внес этот образ в популярность его романа)?
Стратегический подход предписывает нам обязательно различать главное и второстепенное, важное и неважное. Неважным можно (а часто и нужно) пренебречь. Несовершенство формы ничего не отнимает ни у Шекспира, ни у Гварнери (Паганини угловатость скрипок Гварнери не смущала, зато явно тревожила какого-нибудь отъявленного ремесленника с вылизанными до совершенства, но незвучащими инструментами). Я думаю, что есть какой-то минимальный предел слабости формы, способной вместить гениальное содержание (если форма не ослабляет сущностные свойства).
В одном месте Толстой по отношению к почитателям Шекспира употребляет слова «нерассуждающий гипноз». Именно в этой способности наводить гипноз, то есть попадать в бессознательные пласты человеческой души мимо всех рациональных барьеров — успех Шекспира.
В качестве музыкального сопровождения предлагаю послушать как Иегуди Менухин на скрипке Гварнери потрясающе играет Чакону Баха.
https://ya.ru/video/preview/14264180293110656272
Недавно перечитывал Шекспира. Гамлет, Макбет, Король Лир, Ричард III. Параллельно читал эссе Толстого «О Шекспире и о драме». Толстой всю жизнь очень не любил Шекспира и детально объясняет основания этой нелюбви, с которыми можно согласиться, но аргументы эти не могут Шекспира отменить. Все правильно, а мимо.
Толстой пишет: «Но мало того, что действующие лица Шекспира поставлены в трагические положения, невозможные, не вытекающие из хода событий, несвойственные и времени и месту,— лица эти и поступают не свойственно своим определенным характерам, а совершенно произвольно». «Шекспир, пользуясь характерами, которые уже даны в предшествующих драмах или новеллах, хрониках, жизнеописаниях Плутарха, не только не делает их более правдивыми и яркими, как это говорят его хвалители, но, напротив, всегда ослабляет их и часто совершенно уничтожает их, как в «Лире», заставляя свои действующие лица совершать несвойственные им поступки, главное же — говорить несвойственные ни им, ни каким бы то ни было людям речи».
Толстой предъявляет Шекспиру «за ремесло», то есть «за форму», «за структуру», «за литературу», в той же манере как оркестровые музыканты на «форум классика» предъявляют Иегуди Менухину, что сейчас он не прошел бы во второй тур какого-то там скрипичного конкурса (но почему-то прошел, в отличие от них, в историю музыки). Так, например, и Страдивари мог бы критиковать своего конкурента Гварнери за несовершенный внешний вид его скрипок — неряшливость, элементы вырезаны неровно, лак комками.
Но в чем же тогда дело? Ведь не может считаться главным мировым драматургом пустое место? В таком успехе не может быть случайности. Это тот случай, когда скрипка внешне несовершенна, а звучит изумительно, ничего не поделаешь. Между совершенным владением ремеслом и гениальностью нужно выбирать (даже несовершенную) гениальность.
Успех Шекспира в ярких, предельных образах на предельных, доведенных до крайностях, страстях, которых у него очень много. Это — архетипические образы, выписанные грубыми мазками, а для архетипического не нужна тщательность Леонардо да Винчи или Толстого. Вид Гамлета с черепом в руке завораживает, как завораживает бушующий черный мавр, бросающийся на Дездемону или злобная леди Макбет, заставляющая мужа убить короля, или гибель влюбленных подростков Ромео и Джульетты. И не важно, что характеры героев слабо прописаны, о чем говорит Толстой, важно, что герои и сюжеты попадают в архетипические пласты и вдобавок к этому несут простые предельные формулы («быть или не быть»), поэтому и живут вечно. Они не рождают сочувствия, да, но зато они рождают бессознательный страх, чувство потустороннего величия, предельной страсти, предельной трагедии и прочего в этом духе. Более того, «очеловечивание» архетипических образов, к чему тяготеет Толстой, лишит их яркости и силы. Он обвиняет Шекспира в недостатке мастерства, но не оно здесь «высекает искру». Сколько таких образов создал Толстой? Только Анну, бросающуюся под поезд (и какой вклад внес этот образ в популярность его романа)?
Стратегический подход предписывает нам обязательно различать главное и второстепенное, важное и неважное. Неважным можно (а часто и нужно) пренебречь. Несовершенство формы ничего не отнимает ни у Шекспира, ни у Гварнери (Паганини угловатость скрипок Гварнери не смущала, зато явно тревожила какого-нибудь отъявленного ремесленника с вылизанными до совершенства, но незвучащими инструментами). Я думаю, что есть какой-то минимальный предел слабости формы, способной вместить гениальное содержание (если форма не ослабляет сущностные свойства).
В одном месте Толстой по отношению к почитателям Шекспира употребляет слова «нерассуждающий гипноз». Именно в этой способности наводить гипноз, то есть попадать в бессознательные пласты человеческой души мимо всех рациональных барьеров — успех Шекспира.
В качестве музыкального сопровождения предлагаю послушать как Иегуди Менухин на скрипке Гварнери потрясающе играет Чакону Баха.
https://ya.ru/video/preview/14264180293110656272