Имел еще старец обыкновение, когда для него можно и удобно, во время Страстной седмицы на утрене петь среди церкви, как заведено в Оптиной пустыни, светилен «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный…». И как он пел! Казалось, что слово «вижду» имело в устах его подлинное значение и что пение его выражало то, что в самом деле видели его душевные очи. Старческий голос дрожал от возбуждения чувства духовного, слезы катились по бледным его ланитам; сердца же слушавших проникались умилением.

...Такие смиренные чувства выражал старец и в письме к своим севским племянницаммонахиням: «13 апреля (1853 года). Нынешнее умиленное пение „Се Жених грядет в полунощи“ и „Чертог твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь“ должно бы смягчить окамененные сердца наши, или, [лучше] сказать, — мое окамененное сердце. Не знаю, что о ком сказать, но свою нищету ясно вижу и хотя единым гласом дерзаю вопить ко Господу: „Просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!“»