Литературный вечер: "Везувий", продолжение текста "Олимп" (t.me/anarchy_perm/349)
Разумеется, могучий механизм старой империи не развалился сразу на несколько сот деталей — он долгое время гнил от рассогласованости деталей. Схемы, актуальные для одного момента, позволяющие ему торжествовать над прочими механизмы становятся постепенно всё менее и менее востребоваными, всё более и более устаревают. Старые детали рассыпаются, так как человечки не могут их должным образом содержать, новые части нередко впадают в конфликт с прежними в самых неожиданых местах и временах. Всё это постепенно стачивает, разрушает механизм. Постепенно, на иссохшегося Левиафана на западе начали нападать его старые соседи. Попытки поглотить и переварить новые народы исторгались старым механизмом, в результате чего, они, вместе с обретением независимости внутри империи, привносили гниль в машину. Однако не древние «приятели» окончательно добили грозную ранее систему, нет, это были новые, ранее невидимые ими племена. Где-то вдалеке другой Левиафан запустил процесс домино — одно кочевое племя было изгнано со своей территории и двигаясь на запад объединялось и вытесняло прочие кочевые племена, в результате обрушив конную лавину на окончательно утопленные в болоте шестерни. Под конец своего существования мы обнаруживаем от былого, смачно чавкающего сталью механима лишь жалкую развалину, полностью затопленную в тягучей зелёной массе. Верхушки шестерней более были похожи на редкие колючие кусты, на кочки, маленькие и большие. Но механизм держался, медленно, со скрипом, но скрежетали шестерни, работающие лишь на смазке: могучей плеяде полководцев, умерших ещё несколько веков назад и идее цивилизации. Цивилизация тема слишком объёмная, чтобы расркыть её в этом тексте, обойдёмся пока тем, что единственной его целью было выделить разумность и моральность жителей цивилизованого мира по сравнению с жителями мира варварского.
Зелёная масса постепенно становилась всё плотнее и тяжелее, постепенно превращаясь в обычный грунт, хороший перегной, тёмный чернозём. Последним внятным аккордом старого Левиафана стали его детские воспоминания. Судя по всему, тогда в обществе преобладал ресантимент ещё по дореспубликанским временам и выше, по всем золотым страницам истории механизма. Естественный процесс саморефлексии, возникающий в самых кризисных моментах существования, когда становится понятна пустота, безыдейность общества. Эта безыдейность, всеобщая апатия при невозможности жить дальше, но и нежелании что-то менять и есть та самая агония, которая поглощает всю систему. Хотя вернее сравнить это с последними моментами работы старого телеящика, искренне старающегося исправно выполнить свою работу несколько секунд с последующим писком — писком освобождения от существования, как будто отдающий честь солдат перед своей окончательной смертью. После этого писка, будто скрывающим внутренний взрыв, неимоверную боль без нервных клеток, как дух машины вверх уходит дым. Ромул Август умер, важнейшее клеймо качество в виде нескольких дорогих вещиц переданы Левиафану-наследнику, механизм окончательно развалился.
Так или иначе, именно развал могучего механизма, победа реальности над машиной, а не машины над реальностью, послужил распространению её деталей на весь будущий центр мира. Не полнейшее господство Левиафана над Европой распространило его детали на большой полуостров, а его разрушение. Разумеется не полнейшее, но бывшее ядро, бывший центровой узел, до сих пор не может полностью оправиться от случившегося, не говоря уже о возвращении своего могущества. В дальнейшем многие решались перетянуть на себя роль центрового узла, но сразу после смерти первого такого ядра, остались два ядра поменьше: полноправный восточный наследник, до сих пор называющий себя не просто потомком, а самим воплощением той машины и другое ядро, ядро рассредоточеное, сильно размытое, но существующее — бывшие подчинённые латинян германоязычные племена.
Автор: Варан
Разумеется, могучий механизм старой империи не развалился сразу на несколько сот деталей — он долгое время гнил от рассогласованости деталей. Схемы, актуальные для одного момента, позволяющие ему торжествовать над прочими механизмы становятся постепенно всё менее и менее востребоваными, всё более и более устаревают. Старые детали рассыпаются, так как человечки не могут их должным образом содержать, новые части нередко впадают в конфликт с прежними в самых неожиданых местах и временах. Всё это постепенно стачивает, разрушает механизм. Постепенно, на иссохшегося Левиафана на западе начали нападать его старые соседи. Попытки поглотить и переварить новые народы исторгались старым механизмом, в результате чего, они, вместе с обретением независимости внутри империи, привносили гниль в машину. Однако не древние «приятели» окончательно добили грозную ранее систему, нет, это были новые, ранее невидимые ими племена. Где-то вдалеке другой Левиафан запустил процесс домино — одно кочевое племя было изгнано со своей территории и двигаясь на запад объединялось и вытесняло прочие кочевые племена, в результате обрушив конную лавину на окончательно утопленные в болоте шестерни. Под конец своего существования мы обнаруживаем от былого, смачно чавкающего сталью механима лишь жалкую развалину, полностью затопленную в тягучей зелёной массе. Верхушки шестерней более были похожи на редкие колючие кусты, на кочки, маленькие и большие. Но механизм держался, медленно, со скрипом, но скрежетали шестерни, работающие лишь на смазке: могучей плеяде полководцев, умерших ещё несколько веков назад и идее цивилизации. Цивилизация тема слишком объёмная, чтобы расркыть её в этом тексте, обойдёмся пока тем, что единственной его целью было выделить разумность и моральность жителей цивилизованого мира по сравнению с жителями мира варварского.
Зелёная масса постепенно становилась всё плотнее и тяжелее, постепенно превращаясь в обычный грунт, хороший перегной, тёмный чернозём. Последним внятным аккордом старого Левиафана стали его детские воспоминания. Судя по всему, тогда в обществе преобладал ресантимент ещё по дореспубликанским временам и выше, по всем золотым страницам истории механизма. Естественный процесс саморефлексии, возникающий в самых кризисных моментах существования, когда становится понятна пустота, безыдейность общества. Эта безыдейность, всеобщая апатия при невозможности жить дальше, но и нежелании что-то менять и есть та самая агония, которая поглощает всю систему. Хотя вернее сравнить это с последними моментами работы старого телеящика, искренне старающегося исправно выполнить свою работу несколько секунд с последующим писком — писком освобождения от существования, как будто отдающий честь солдат перед своей окончательной смертью. После этого писка, будто скрывающим внутренний взрыв, неимоверную боль без нервных клеток, как дух машины вверх уходит дым. Ромул Август умер, важнейшее клеймо качество в виде нескольких дорогих вещиц переданы Левиафану-наследнику, механизм окончательно развалился.
Так или иначе, именно развал могучего механизма, победа реальности над машиной, а не машины над реальностью, послужил распространению её деталей на весь будущий центр мира. Не полнейшее господство Левиафана над Европой распространило его детали на большой полуостров, а его разрушение. Разумеется не полнейшее, но бывшее ядро, бывший центровой узел, до сих пор не может полностью оправиться от случившегося, не говоря уже о возвращении своего могущества. В дальнейшем многие решались перетянуть на себя роль центрового узла, но сразу после смерти первого такого ядра, остались два ядра поменьше: полноправный восточный наследник, до сих пор называющий себя не просто потомком, а самим воплощением той машины и другое ядро, ядро рассредоточеное, сильно размытое, но существующее — бывшие подчинённые латинян германоязычные племена.
Автор: Варан