Репост из: заводной карнап
⟨MACHINOISERIE⟩
театральное сравнение все-таки не столь уж плохое, как нас уверяют в самом начале, а также в самом конце Анти-Эдипа (чтобы потом забить на это хуй в Тысяче плато в целом и как ни в чем не бывало говорить о «машинных сборках» как о сборках в первую очередь высказываний).
по меньшей мере потому, что оно же — помимо лиц, масок, амплуа etc — позволяет ввести понятие машин (и инструкций по их «махинации»-эксплуатации, т.е. mode d’emploi, после чего понять, что they’re the same picture). причем машин именно в смысле μηχανή, коль скоро речь идет о подъемном кране для божества в трагедии (= ἀπὸ μηχανῆς θεός, deus ex machina, вот это все), что, наверное, должно быть для нас важным, если мы хотим ненавязчиво включить в телегрэм-пост хэштег #недели_Феликса_Гваттари и топить за ♯ACCELERATE:
иначе ведь жесть — die Frage nach der Technik, с Machenschaft внагрузку, а там не успеваешь опомниться, как сразу naufragium* натиск τέχνη на δίκη происходит, истолкование Антигоны Софокла интенсифицируется и вот уже выходит новая книжка о трансцендентальной бездомности — Пост-Европа Юка Хуя, с которым не будет переставать тягаться один метарусский автор (или переводчик? впрочем, когда я лет шесть назад предложил ему Хуя о Шеллинге и Симондоне в логос о Делёзе перевести, не перевел…).
а ведь не отходя от кассы можно было бы подумать и пойти немножко в другую сторону. касса в данном случае принадлежит не только театру (в т.ч. театру военных действий, например в Илиаде, ведь там тоже были всякие краны, впрочем, это уже к теме номадической machine de guerre; не будем задаваться вопросом, что такое ограбление театра по сравнению с его основанием), но и т.н. европейскому — с индо-арабской позиционной системой счисления, нулем etc. — математизированному естествознанию: можно вспомнить, что словом μηχανή называли и устройства вроде тех, с которыми носился Архимед — простейшие механизмы, такие как рычаг, колесо и ось, блок, клин, винт. в Новое время этот список, который по загадочным историческим причинам должен включать 6 позиций (один из таких 6-списков назывался, к примеру, Ὄργανον, если помянуть корпус логических работ Аристотеля), будет завершен Галилеем (не только им, но из пацанов выше всех взлетел именно он) в Le Meccaniche: оказывается, недоставало наклонной плоскости.
ну ок, справедливости ради — Хайдеггер был не так уж неправ, переводя πολλὰ τὰ δεινὰ κοὐδὲν ἀνθρώπου δεινότερον πέλει Софокла как «неуютно-зловещее многообразно, но всех неуютней, зловещей всего — человек», вот только любопытнее здесь оказывается даже не неуютно-зловещесть/чуже-странность, Unheimlichkeit (от Фрейда с Лаканом тоже можно было устать), а вовсе даже — многообразие, Mannigfaltigkeit, про которое, впрочем, лучше будет читать Гуссерля, а не Хайдеггера, но за что, возможно, зацепился Шюрман с его любовью к manifold.
театральное сравнение все-таки не столь уж плохое, как нас уверяют в самом начале, а также в самом конце Анти-Эдипа (чтобы потом забить на это хуй в Тысяче плато в целом и как ни в чем не бывало говорить о «машинных сборках» как о сборках в первую очередь высказываний).
по меньшей мере потому, что оно же — помимо лиц, масок, амплуа etc — позволяет ввести понятие машин (и инструкций по их «махинации»-эксплуатации, т.е. mode d’emploi, после чего понять, что they’re the same picture). причем машин именно в смысле μηχανή, коль скоро речь идет о подъемном кране для божества в трагедии (= ἀπὸ μηχανῆς θεός, deus ex machina, вот это все), что, наверное, должно быть для нас важным, если мы хотим ненавязчиво включить в телегрэм-пост хэштег #недели_Феликса_Гваттари и топить за ♯ACCELERATE:
В истории философии проблема машины, как правило, считается второстепенной составной частью более общего вопроса — вопроса о τέχνη, технике. Я хотел бы здесь предложить обратный подход, согласно которому проблема техники является частью значительно более обширного вопроса о машине. [Гваттари, цит. по Рауниг; см. также «Машина и структура»]
иначе ведь жесть — die Frage nach der Technik, с Machenschaft внагрузку, а там не успеваешь опомниться, как сразу naufragium* натиск τέχνη на δίκη происходит, истолкование Антигоны Софокла интенсифицируется и вот уже выходит новая книжка о трансцендентальной бездомности — Пост-Европа Юка Хуя, с которым не будет переставать тягаться один метарусский автор (или переводчик? впрочем, когда я лет шесть назад предложил ему Хуя о Шеллинге и Симондоне в логос о Делёзе перевести, не перевел…).
а ведь не отходя от кассы можно было бы подумать и пойти немножко в другую сторону. касса в данном случае принадлежит не только театру (в т.ч. театру военных действий, например в Илиаде, ведь там тоже были всякие краны, впрочем, это уже к теме номадической machine de guerre; не будем задаваться вопросом, что такое ограбление театра по сравнению с его основанием), но и т.н. европейскому — с индо-арабской позиционной системой счисления, нулем etc. — математизированному естествознанию: можно вспомнить, что словом μηχανή называли и устройства вроде тех, с которыми носился Архимед — простейшие механизмы, такие как рычаг, колесо и ось, блок, клин, винт. в Новое время этот список, который по загадочным историческим причинам должен включать 6 позиций (один из таких 6-списков назывался, к примеру, Ὄργανον, если помянуть корпус логических работ Аристотеля), будет завершен Галилеем (не только им, но из пацанов выше всех взлетел именно он) в Le Meccaniche: оказывается, недоставало наклонной плоскости.
Возьмем, к примеру, Галилеев эксперимент с наклонными плоскостями. Что для меня «модальность», «наклонение» — то для него «наклонная плоскость». Аристотелики считают, что тяжелые тела падают быстрее, легкие — медленнее. Следуя мистикам, Галилей разложил мысленно всякое тело на «тонкое» и «грубое». «Тонкое» смещалось медленно и равномерно, в отношении самого себя, по абсциссе; «грубое» — быстро, по ординате. В модели наклонной плоскости он действительно разлучил оба тела и вывел закон инерции. Модальный метод призван расщепить мысль. И расщепление это отлично от языкового анализа. [#Зильберман — Генисаретскому, в кн. О возможности философии]
ну ок, справедливости ради — Хайдеггер был не так уж неправ, переводя πολλὰ τὰ δεινὰ κοὐδὲν ἀνθρώπου δεινότερον πέλει Софокла как «неуютно-зловещее многообразно, но всех неуютней, зловещей всего — человек», вот только любопытнее здесь оказывается даже не неуютно-зловещесть/чуже-странность, Unheimlichkeit (от Фрейда с Лаканом тоже можно было устать), а вовсе даже — многообразие, Mannigfaltigkeit, про которое, впрочем, лучше будет читать Гуссерля, а не Хайдеггера, но за что, возможно, зацепился Шюрман с его любовью к manifold.