падовщина || анатолий падов || поэт

меня зовут Петя.
когда я учился в первом классе,

я оперировал одноклассницу
Катю.
делал надрез на её сердце.

не помню, она меня попросила
или я сам предложил её вылечить
ради какого-то своего интереса,

но мы собирались каждую перемену в туалете,
и я
грубо,
линейкой,
циркулем
или заточенным карандашом,

шов за швом,
надрез за надрезом,

пытался заставить
то, что внутри неё, биться.


мне это казалось странным,
что она может ходить на уроки
в подобном состоянии.

у неё внутри не тикает механизм.
из-за бесконечных операций вся рубашка в крови,

а все вокруг этого не замечают.

точнее, так:
когда я прихожу в спортсекцию,
там пацаны спрашивают,
почему я так сильно пахну железом
и чего я всё время с этой ненормальной.

в такие моменты я злюсь.
я их поправляю:
не с ненормальной, а с Катей,

и вообще это не ваше дело.

и всё твержу, что оперирую её сердце,

шов за швом,
надрез за надрезом,

и если мы не справимся,
если мы не вылечим Катю,
то я не знаю, как долго Катя протянет.

но эти слова уже не вызывают у пацанов интереса.


из-за стресса
я похудел,
у меня ухудшилась успеваемость.

родители перевели меня в другую школу.

сначала в колледже учился на медбрата,
затем на кардиохирурга - в мединституте.

не знаю, что с Катей.
не знаю, что с её сердцем.

не знаю, закончилась ли её жизнь ещё тогда, в детстве,

или она выросла, завела семью,
или кота,
стала поэтессой.

но когда я провожу операции,

шов за швом,
надрез за надрезом,

руки сами тянутся
не к коронарным ножницам,
руки сами тянуться
не к иглодержателю,
руки сами тянуться
не к пинцету,

а за циркулем,
карандашом

и линейкой.

падов.

вдохновился стихами Екатерины Николаевой

я пишу про уродцев,
мысленных скопцев,
которые берут плоскогубцы
и сдавливают, гнут, отрывают
в голове всё, что вызывает поллюции.

я пишу про уродцев, забочусь,
слежу, чтобы несчастен был каждый уродец.
ведь, если им жизнь не покажется куцей,
они мгновенно все самовыпилятся, самоубьются.

я пишу про уродцев ночами
в своей постели,
затем, когда мне удастся проснуться,
пойду на смену,
буду писать про уродцев на смене.
я работаю на двух работах,
без выходных, без оконцев.
и без выходных пишу про уродцев.

а как не писать про такие страшные лица,
когда самому уже ничего не хочется, кроме как спиться,
и, чтобы не спиться, я убираю водку, пью только воду,
работаю без выходных и пишу про уродов.

у сашки в голове есть стук.
неважно,
день или ночь,
или какое другое
сейчас время суток.

сашка слушает стук,
и этот звук
его гипнотизирует,
даже заводит.

сашка днями бродит,
слушает свой стук
в черепной коробке.

ночами, когда все уснут,
сашка вылезает на крышу послушать там стук.

стук звучит, и сашке спокойно.
если что-то звучит кроме стука,
сашка становится недовольным.

он хочет, чтобы этот марш,
эта барабанная дробь,
ничего его от неё не отвлекало.

неважно, это отец зовёт его вместе на речку
или мама
просит помочь по дому.

сашка вырос.
у него теперь есть жена и пару красивых принцесс.
но это не то, что вызывает в нём интерес.

он давно научился притворяться, играть эту игру, этот цирк,
чтобы побольше иметь времени
или хотя бы миг
слушать свой стук в голове, но не вызывать подозрений.

узнает вдруг врач
или сосед,
что сашке нет ни до чего дела.
а что, если знать будут все?
так много будет вопросов.
посадят в психушку,
а то вдруг
и совсем
как-то отберут его стук.
не пойдёт.
это не дело.

поэтому сашка, как вырос,
для всех самый заурядный:
обычный сотрудник, обычный друг, обычный отец, обычный муж.
только это лишь маскировка, это всё чушь.

я пишу этот текст на чеке.
на этой работе нет
никакого другого места для текста,
кроме
использованной чековой ленты.

я пишу этот текст в надежде
не на аплодисменты.
для меня это скорее фактчекинг.

я пишу этот текст,
чтобы хоть кто-то
его послушал
или прочёл.
это если мы говорим
про целеполагание.

ведь если есть текст,
и слушатель или читатель,
значит, и я есть.
это моё доказательство
существования.

с утра
было предупреждение об атаке бпла.
а я
позавтракал
корочками от осетинского пирога
из азбуки вкуса.

проснулся
после пьянки
на чей-то хатке.
в окне виднеется дым.
опять что-то взорвали.
единственное,
что на столе было
рядом:

ни кофе, ни чай,
только три корочки
и недопитая банка пива.

я знаю,
что сегодня
я больше ничего не съем.
славно,
если завтра
хоть чем-то перекушу.

а так
это даже праздник.
нет, не то, что с утра
что-то взорвали.
нет, не то, что
было предупреждение об атаке бпла.

просто, сегодня
я позавтракал корочками
от осетинского пирога.

не понимаю, как люди могут писать близким «люблю», а потом изменять.

как такие слова про такие чувства
могут значить для них не более, чем капуста
или чайник.

как можно с кем-то встречаться, а ночами
ходить налево.

временами мне страшно,
когда я представляю, что для каждого
человека на этой земле это любимое дело.

тогда
так съедает тоска
и одиночество,
и вообще ничего не хочется,
только забыться или исчезнуть.

не понимаю, как люди могут писать близким «люблю» и ходить налево.

как такие слова про такие чувства
могут значить для них не более, чем выбросить мусор.

надеюсь, я не один этого
не понимаю.

ты можешь читать других поэтов.
я не евгений соя.
мне насрать.

и сборники
не прячь их с полок,
не убирай в рюкзак.

не плачь,
я знаю,
ты их стихи себе записываешь
в личную тетрадь.

да,
я не евгений соя,
мне правда наплевать.

но если вдруг увижу,
что ты в тг под их стихами пишешь вирши,

что у кого-то из поэтов, но не у меня,

ты оставляешь каждый комментарий,

держись.
я не прощу.

и снова вижу, как от фонаря ебашат капли.
и мы на остановке,
а я
сегодня снова чувствую себя никак,
и ничего хорошего не-изо-бражено
в моём лице.

и я бы так хотел...
а похуй.
мне плохо и тебе.
но мне чуть-чуть полегче в этот день,
ведь ты сейчас
со мною рядом.

и снова вижу, как от фонаря ебашат капли.
аптека, улица, фонарь и мелкий дождь.

я просто не хочу, родная,
чтобы ты видела, как мне нехорошо,
чтобы ты видела, как я бываю не в ресурсе,
не в менозе.

я так хочу, чтоб каждый раз,
когда тебе бывает как сейчас,
я для тебя был в лучшей из возможных форм, чтоб мог помочь.

но так не выйдет.

и вот опять
я пьяный, грустный.
до этого был просто грустный, и не пьяный.

но я так рад, что ты со мною рядом,
иначе я бы выстрелил
себе
в висок.

пока ты не видишь, пока ты не рядом,
я ставлю сердечки школьницам,
написываю поэтессам,
прошу их скинуть мне нюдсы,
ну или хотя бы ножки.

пока ты не видишь,
я уже даже не осторожно,
а в открытую
иду в тиндер, т.е. в twinby, на свидание с какой-то особой.

пока ты не видишь,
я мурчу каким-то девкам в дискорде,
шлю им открытки,
посвящаю замужним женщинам верлибры.

пока ты не видишь,
я всё это делаю,
но только у тебя в голове.

на практике
каждый раз,
когда мы не находимся вместе,
я лежу дома,
делаю задания по работе,
играю в стратежки и сплю.

у меня
открывается новый способ существовать.
я в анабиозе.
я даже друзьям не отвечаю на переписки.

в очередной раз меня зовут побухать или ебануть ганжубас,
почитать стихов или просто душевно встретиться, поболтать,
а я вижу уведомления и не могу ответить.

всё во мне, пока ты не рядом, не находится на этой планете.

я где-то в астрале,
я где-то вне времени.
я исчез,
пока ты
не приедешь
ко мне и не напишешь: «привет, я здесь».

ИНЦЕСТ

на первой советской живёт вера евгеньевна.
от неё ушёл муж.

у её сына уже давно должны быть свои дети, хоть он немного глуп и неуклюж.
но у сына веры евгеньевны
нет и не может быть пары,
кроме его одинокой, уродливой, старой, похотливой мамы.

у них произошёл в семье инцест или симбиоз.
сын для веры евгеньевны теперь её новый муж, такой у неё психоз.

они едут в метро.
он трогает её
там, где находится женское бельё.
мерзкая картина.

попытался забыть, выбросить из головы,
но всё не выходит, скотина.

однажды у сына веры евгеньевны
появилась юная ухажёрка.
не то чтобы слишком открыто,
но она начала подкатывать к нему во время работы.

вера евгеньевна не оценила, не одобрила будущую невестку.
теперь невестка закопана в подвале дома на первой советской.

смотреть, как в ночи
свет скользит по стене
в питерской коммуналке
и слушать инди.

искать последнюю
невыкуренную сигарету
в заначке и заваривать
пятый за час кофе.

если я был бы несчастен
и делал не то, что хочется,
это может показаться
кому-то грустным.

но я оказался в том,
чтобы сделать всё
как в самых сокровенных
мечтах — профи.

встречаться с красоткой,
вместе смотреть в тысячный раз
пилигрима и постоянно
заниматься сексом.

воровать в магазинах,
фриганить в фудкорте,
а жить подработками.

это не секрет, но, когда
у меня всего этого не было,
я каждый день заливался водкой.

каждому в жизни хочется самые разные вещи:
тяжёлые наркотики, ствол и много налички,
грубый секс, лютый движ и рюмку столичной,
может, чуточку человеческого тепла, ноготочки и модные черевички.

а мне птички нашептали, когда я был юным,
что я буду счастлив, если смогу научиться болтать с незнакомцами и незнакомками в баре,
а может, и в этом же баре выпить, даже если у меня совсем нет денег,
и чтобы с друзьями мы отдыхали каждую пятницу, субботу или понедельник.

встречаться с красоткой, жить в коммуналке и целыми днями слушать инди.
интересно, а может поэт без загонов, заёбов и пиздостраданий изложить свой быт,
и чтобы сделать из этого произведение хоть под гитару или под бит?

не знаю.
я и без этого счастлив.
даже не буду пробовать.

баба с ребёнком стоит на путях.
баба с бутылкой бада и с сигаретой в зубах.
ребёнок со школьным портфелем и в глупой шапке.
им остаётся только секунда, шаг, и...

бабу с ребёнком сбивает поезд, и после них
никто не моргнул, не пискнул, не выдал крик.
бабы с ребёнком, и сиги, и бада нет.
на красных путях остался лежать портфель.

не сходит баба на блядки, не заработает бабки,
и сын никогда не вырастет и не закончит школу,
и не заведёт себе сын такую хуёвую бабу,
которая, пьяная,
будет в обнимку с бутылкой
и с сигой в зубах
уже его детей водить
в школу.