В антропологии есть понятие символических границ. Это границы, существующие в коллективном сознании. Именно они определяют, где заканчивается один социальный мир и начинается другой.
Когда я писала диссертацию, у меня был коллега, который исследовал БДСМ-сообщества методом включённого наблюдения. В шутку я сказала ему: «Ты очень смелый человек. Я бы никогда не смогла заниматься таким исследованием». Он совершенно серьёзно ответил: «А я восхищаюсь тобой. Я здесь родился и вырос, но ни разу в жизни моя нога не ступала на территорию княжества. Для меня это совершенно другой, незнакомый и даже немного пугающий мир».
Именно так работают символические границы.
Между Францией и Монако практически нет физической границы. Она настолько пориста, что её можно пересечь, почти не заметив. Но символическая граница всегда была здесь особенно сильной! Пересечь-то можно, но не все решались. Чувствовался особый порядок жизни, и он проявлялся буквально во всём: в эстетической дисциплине, в темпе жизни, в социальном контроле, в ощущении исключительности места, в дресс-коде, в отношении к публичному пространству. В чистоте города. В том, что хорошие рестораны долгое время не принимали гостей без пиджака. Это город кокон; Маркс называл его опереточным, но что он видел, остановившись как обычный люксовый турист в Монте Карло? Монако — семья, уют, чистота. Тут все настоящее, Монако — это не фальшь. (Прошу не путать то Монако, о котором я говорю, с тем что можно увидеть летом в сторис у туристов.)
Эти границы были видны в телесности людей. Если наблюдать за поездом, идущим вдоль побережья, ещё до остановки можно было довольно точно определить, кто выйдет в Монако. Не по одежде и не по часам. По тому, как человек стоит, двигается, разговаривает. По выражению лица. По походке. В Монако долгое время бросались в глаза расслабленные лица, спокойная улыбка, отсутствие той постоянной зажатости, которая выдаёт внутреннее напряжение. Люди здесь, как правило, не выглядели так, будто несут на себе груз всего мира. Конечно, это не означает, что у них не было проблем. Но пространство производило определённую телесность. И это тоже было частью символических границ.
В последние годы я всё чаще замечаю, что эти границы становятся менее отчётливыми. Меняется сам город. Вопросы к мэрии: о дорогах, залатанных кое-как, о разбитых тротуарах, криво приклеенных бордюрах, окурках. Всё это — в нескольких минутах ходьбы от площади Казино.
Никто больше не обязан выглядеть прилично.
Меняется музыка, которая доносится из ресторанов. Хабиби. Уродуется пейзаж. Вместо зеленой клумбы на казино четыре сухих пальмы, парковка и минеральная плитка, источающая адский жар летом.
Меняется публика.
Особый привет 2022 году и вновь демонстративной самопрезентации, многочисленным блогерам (их не было!), громким разговорам в общественных пространствах.
Но волны Монако переживало не раз.
Есть и кое-что посерьезней: публикации в международной прессе (серия от г-на Пальмеро в Le Monde), политические и репутационные скандалы (Dossier du Rocher), внимание к финансовому регулированию (серая зона GAFI), давление европейских институтов (проект ассоциации с ЕС). Сегодня особенным быть всё труднее. От всех требуют быть «как все».
И вот на этом фоне кто-то решает принести сюда формы насилия, которые ещё совсем недавно казались здесь невозможными. Уважаемые люди вспомнили убийство Пастор. Ее убили на территории Франции. Никто не смел делать такое в Монако. Не потому что «серьюрити». Всегда была лестница, чтобы убежать в Босолей. Потому что символические границы были сильны.
В общем, чувство, которое я испытала в связи с последними событиями, — это жуть и осквернение.
Жуть возникает тогда, когда привычный мир вдруг перестаёт быть самим собой. Когда место, в котором существовали одни символические правила, внезапно начинает подчиняться совершенно другим. Причем я не из тех кто бегает и кричит, что мы живем в самом безопасном месте. Это глупости.
Осквернение — ещё более точное понятие. В антропологии оно связано с нарушением границы между сакральным и профанным.
Когда я писала диссертацию, у меня был коллега, который исследовал БДСМ-сообщества методом включённого наблюдения. В шутку я сказала ему: «Ты очень смелый человек. Я бы никогда не смогла заниматься таким исследованием». Он совершенно серьёзно ответил: «А я восхищаюсь тобой. Я здесь родился и вырос, но ни разу в жизни моя нога не ступала на территорию княжества. Для меня это совершенно другой, незнакомый и даже немного пугающий мир».
Именно так работают символические границы.
Между Францией и Монако практически нет физической границы. Она настолько пориста, что её можно пересечь, почти не заметив. Но символическая граница всегда была здесь особенно сильной! Пересечь-то можно, но не все решались. Чувствовался особый порядок жизни, и он проявлялся буквально во всём: в эстетической дисциплине, в темпе жизни, в социальном контроле, в ощущении исключительности места, в дресс-коде, в отношении к публичному пространству. В чистоте города. В том, что хорошие рестораны долгое время не принимали гостей без пиджака. Это город кокон; Маркс называл его опереточным, но что он видел, остановившись как обычный люксовый турист в Монте Карло? Монако — семья, уют, чистота. Тут все настоящее, Монако — это не фальшь. (Прошу не путать то Монако, о котором я говорю, с тем что можно увидеть летом в сторис у туристов.)
Эти границы были видны в телесности людей. Если наблюдать за поездом, идущим вдоль побережья, ещё до остановки можно было довольно точно определить, кто выйдет в Монако. Не по одежде и не по часам. По тому, как человек стоит, двигается, разговаривает. По выражению лица. По походке. В Монако долгое время бросались в глаза расслабленные лица, спокойная улыбка, отсутствие той постоянной зажатости, которая выдаёт внутреннее напряжение. Люди здесь, как правило, не выглядели так, будто несут на себе груз всего мира. Конечно, это не означает, что у них не было проблем. Но пространство производило определённую телесность. И это тоже было частью символических границ.
В последние годы я всё чаще замечаю, что эти границы становятся менее отчётливыми. Меняется сам город. Вопросы к мэрии: о дорогах, залатанных кое-как, о разбитых тротуарах, криво приклеенных бордюрах, окурках. Всё это — в нескольких минутах ходьбы от площади Казино.
Никто больше не обязан выглядеть прилично.
Меняется музыка, которая доносится из ресторанов. Хабиби. Уродуется пейзаж. Вместо зеленой клумбы на казино четыре сухих пальмы, парковка и минеральная плитка, источающая адский жар летом.
Меняется публика.
Особый привет 2022 году и вновь демонстративной самопрезентации, многочисленным блогерам (их не было!), громким разговорам в общественных пространствах.
Но волны Монако переживало не раз.
Есть и кое-что посерьезней: публикации в международной прессе (серия от г-на Пальмеро в Le Monde), политические и репутационные скандалы (Dossier du Rocher), внимание к финансовому регулированию (серая зона GAFI), давление европейских институтов (проект ассоциации с ЕС). Сегодня особенным быть всё труднее. От всех требуют быть «как все».
И вот на этом фоне кто-то решает принести сюда формы насилия, которые ещё совсем недавно казались здесь невозможными. Уважаемые люди вспомнили убийство Пастор. Ее убили на территории Франции. Никто не смел делать такое в Монако. Не потому что «серьюрити». Всегда была лестница, чтобы убежать в Босолей. Потому что символические границы были сильны.
В общем, чувство, которое я испытала в связи с последними событиями, — это жуть и осквернение.
Жуть возникает тогда, когда привычный мир вдруг перестаёт быть самим собой. Когда место, в котором существовали одни символические правила, внезапно начинает подчиняться совершенно другим. Причем я не из тех кто бегает и кричит, что мы живем в самом безопасном месте. Это глупости.
Осквернение — ещё более точное понятие. В антропологии оно связано с нарушением границы между сакральным и профанным.