Послесловие к нашему ответу «Орешником»
К вечеру мысли окончательно оформились и ими можно поделиться. История с «Орешником» начинает выглядеть всё более странно именно из-за регулярности его применения. Первый пуск можно было трактовать как демонстрацию нового уровня эскалации. Второй — как подтверждение, что речь идёт не о единичном эксперименте. Но третий запуск в практически том же демонстрационном формате уже заставляет задаваться вопросом: а какова вообще логика использования этой системы?
Пока «Орешник» применяется не как обычное оружие войны. Не видно попыток использовать его для достижения внятного оперативного результата. Нет разрушения особо защищённых объектов. Нет уничтожения критических центров управления. Нет эффекта, который менял бы ситуацию на фронте. Более того, даже сами цели выглядят либо спорными, либо откровенно символическими. В результате чего наиболее восторженным комментаторам приходится либо сообщать удивительные с точки зрения физики вещи о «плазменных ударах», либо объявлять недоказуемые акты уничтожения десятков и сотен «советников НАТО».
Сразу отметим: «не видно» - это значит, «не видно». Насколько помнится, только враги опубликовали спутниковые фото аккуратных дырок на «Южмаше». С нашей стороны ничего такого не публиковалось. Нельзя исключать, что в течение пары недель пойдут какие-то некрологи украинских и не только специалистов. Но пока работаем с тем, что есть.
Применение «Орешника» выглядит слишком демонстративным и одновременно слишком «пустым». Именно это заставляет искать другую логику происходящего. «Орешник» вообще слабо приспособлен к использованию обычного ВВ. Гиперзвуковой или близкий к нему маневрирующий блок при входе в атмосферу сталкивается с колоссальными тепловыми и механическими нагрузками. Для обычной фугасной боевой части это создаёт массу ограничений. Для ядерной БЧ эта проблема менее критична: там процессы быстрее на порядки, а сама мощность компенсирует ошибки точности и сложности финального участка.
Если «Орешник» действительно является носителем стратегического уровня, то зачем использовать его ради эффекта, который можно получить значительно более дешёвыми средствами?
Если ракета гарантированно преодолевает ПРО, то логично было бы применять её против целей, где такой прорыв действительно критичен: подземных командных пунктов, защищённых энергетических узлов, мостов, штабов, аэродромов стратегической авиации. Но вместо этого создаётся впечатление, что главной целью становится не поражение объекта, а сам факт прилёта.
Возникает мысль: «Орешник» сейчас — это не оружие поля боя, а инструмент демонстрации стратегической уязвимости противника. Но тут возникает новая проблема. Стратегические системы такого уровня обычно работают за счёт исключительности. Их сила — в неопределённости и страхе перед последствиями. А регулярное демонстрационное применение начинает эту ауру размывать. Третий пуск, вопреки первому, вызывает вопрос: ну хорошо, а влияние на ход войны то где?
Единственное логичное объяснение: боевые пуски «Орешника» используются для усовершенствования системы. Остальные объяснения выглядят ещё более натянуто.
Ну а самый плохой вывод – возможно, мы видим кризис всей старой концепции стратегического сдерживания. Раньше было просто: появляется система, которую невозможно перехватить — и сам факт её существования резко меняет политическое поведение противника. А с «Орешником» - нет, поведение Европы он не меняет, несмотря на свою неодолимость.
Получается, что современная военно-политическая система НАТО адаптировалась к самому факту стратегической уязвимости. То есть Запад больше не исходит из идеи «неуязвимости тыла». Он психологически принял, что в большой войне уязвимы будут все. А значит, сама демонстрация «мы можем пробить вашу ПРО» перестаёт автоматически производить шоковый эффект. «Орешник» может оказаться первым примером оружия, которое технически относится к стратегическому уровню, но психологически уже не производит стратегического эффекта.
К вечеру мысли окончательно оформились и ими можно поделиться. История с «Орешником» начинает выглядеть всё более странно именно из-за регулярности его применения. Первый пуск можно было трактовать как демонстрацию нового уровня эскалации. Второй — как подтверждение, что речь идёт не о единичном эксперименте. Но третий запуск в практически том же демонстрационном формате уже заставляет задаваться вопросом: а какова вообще логика использования этой системы?
Пока «Орешник» применяется не как обычное оружие войны. Не видно попыток использовать его для достижения внятного оперативного результата. Нет разрушения особо защищённых объектов. Нет уничтожения критических центров управления. Нет эффекта, который менял бы ситуацию на фронте. Более того, даже сами цели выглядят либо спорными, либо откровенно символическими. В результате чего наиболее восторженным комментаторам приходится либо сообщать удивительные с точки зрения физики вещи о «плазменных ударах», либо объявлять недоказуемые акты уничтожения десятков и сотен «советников НАТО».
Сразу отметим: «не видно» - это значит, «не видно». Насколько помнится, только враги опубликовали спутниковые фото аккуратных дырок на «Южмаше». С нашей стороны ничего такого не публиковалось. Нельзя исключать, что в течение пары недель пойдут какие-то некрологи украинских и не только специалистов. Но пока работаем с тем, что есть.
Применение «Орешника» выглядит слишком демонстративным и одновременно слишком «пустым». Именно это заставляет искать другую логику происходящего. «Орешник» вообще слабо приспособлен к использованию обычного ВВ. Гиперзвуковой или близкий к нему маневрирующий блок при входе в атмосферу сталкивается с колоссальными тепловыми и механическими нагрузками. Для обычной фугасной боевой части это создаёт массу ограничений. Для ядерной БЧ эта проблема менее критична: там процессы быстрее на порядки, а сама мощность компенсирует ошибки точности и сложности финального участка.
Если «Орешник» действительно является носителем стратегического уровня, то зачем использовать его ради эффекта, который можно получить значительно более дешёвыми средствами?
Если ракета гарантированно преодолевает ПРО, то логично было бы применять её против целей, где такой прорыв действительно критичен: подземных командных пунктов, защищённых энергетических узлов, мостов, штабов, аэродромов стратегической авиации. Но вместо этого создаётся впечатление, что главной целью становится не поражение объекта, а сам факт прилёта.
Возникает мысль: «Орешник» сейчас — это не оружие поля боя, а инструмент демонстрации стратегической уязвимости противника. Но тут возникает новая проблема. Стратегические системы такого уровня обычно работают за счёт исключительности. Их сила — в неопределённости и страхе перед последствиями. А регулярное демонстрационное применение начинает эту ауру размывать. Третий пуск, вопреки первому, вызывает вопрос: ну хорошо, а влияние на ход войны то где?
Единственное логичное объяснение: боевые пуски «Орешника» используются для усовершенствования системы. Остальные объяснения выглядят ещё более натянуто.
Ну а самый плохой вывод – возможно, мы видим кризис всей старой концепции стратегического сдерживания. Раньше было просто: появляется система, которую невозможно перехватить — и сам факт её существования резко меняет политическое поведение противника. А с «Орешником» - нет, поведение Европы он не меняет, несмотря на свою неодолимость.
Получается, что современная военно-политическая система НАТО адаптировалась к самому факту стратегической уязвимости. То есть Запад больше не исходит из идеи «неуязвимости тыла». Он психологически принял, что в большой войне уязвимы будут все. А значит, сама демонстрация «мы можем пробить вашу ПРО» перестаёт автоматически производить шоковый эффект. «Орешник» может оказаться первым примером оружия, которое технически относится к стратегическому уровню, но психологически уже не производит стратегического эффекта.