#skktober
#зарисовки
✉️письмо
«Чуя.
Во-первых, возьми себя в руки, потому что если это письмо перед тобой, то ты наверняка рвёшь и мечешь. Письмо это тоже можешь порвать, если не хочешь читать, я не обижусь. Уже не смогу, из могилы-то, ха. Или ты стёр моё тело в порошок? Я бы не удивился, наконец не сработает дрянное обнуление, на которое ты так часто плевался».
Между строк красуется уродливое нечто, напоминающее бьющиеся в конвульсиях тела и сцепившихся псов одновременно. Ацуши вертит листок, разглядывая каракули со всех сторон. Босс наверняка рассчитывал, что понятен их смысл будет только истинному адресату.
«Не поверишь, но я впервые хочу сказать тебе правду. Ты так часто пытался из меня её выдавить, что иногда тошнило. Буквально, между прочим, не только же из-за тех таблеток я тогда испачкал тебе туфли желчью. Была в этом доля мстительности, кстати, это был юбилейный раз как ты вытащил меня с того света.
Глупый Чуя».
— Накаджима, — голос Гин особенно грубый этой ночью. Она бесшумна и хмура, пока стоит в дверях, скрестив руки на груди. — Кортеж тебя одного ждать не будет.
— Тогда останься здесь, пусть подождёт двоих, — отрешённо отмахивается Ацуши, не отрываясь от письма.
— Что это? — Гин подходит ближе, ступая осторожно и немного дико.
— Украл у Хироцу, — Ацуши не видит причин ей врать.
«Следующие мои слова можешь воспринимать как бред сумасшедшего, если тебе так будет легче. Всё это, Чуя, всё, в чём мы существовали, — создано мной. Не тем мной, которого ты знаешь и которого ненавидишь — больше нет смысла делать вид, будто это не так, верно? — а другим. Нас бесконечное множество, и у других наших версий даже были шансы умереть чуть раньше. Или остаться в живых чуть дольше, кому что ближе. И множество этих версий созданы мной».
— Что за бред? — Гин хмуро таращится Ацуши через плечо.
— Письмо от Босса. Накахаре-сану.
Ошеломлённое молчание прерывается шипением из-под маски:
— Тебе нельзя это читать.
— А кому можно? — горько хмыкает Ацуши. — Мёртвые не читают, Гин.
«Прежде чем проклинать меня, подумай вот о чём, Чуя: возможно, не будь в другой вселенной другого меня, этих нас не существовало бы тоже. Для создания конкретно этой вселенной у меня были свои причины, но ты оказываешься в каждой из них даже против моей воли, вот незадача. Так что возмущаться на мои действия ты не имеешь права: твоё существование здесь вообще противоречит всем моим задумкам. И тем не менее — ты достал меня в каждом из миров. Воспоминания давно не принадлежат мне по-настоящему, они скомканы и перемешаны, как органы тех, кого ты раздавил Порчей, и всё равно ты — чёртова константа, не дающая мне покоя.
Можешь гордиться собой, Накахара Чуя, тебе удалось вопреки сингулярности вывести множество версий меня из себя».
В полумраке кожаного салона автомобиля читать сложно. Гин чрезвычайно подозрительно таращится ему через плечо, её невыносимо хочется отпихнуть подальше, но Ацуши продолжает пожирать глазами строки.
«Знаешь, в какой-то момент я даже задумался: может, вся разгадка в тебе и кроется? Было бы здорово, окажись ты решением всех проблем, но это было бы слишком просто. Как оказалось, закономерностей вселенные не терпят, так что на самом деле ты терял меня уже столько же раз, сколько сам меня бросал. Это ещё одна причина, почему ты не имеешь права на меня злиться».
— Он сам понимает, что пишет? — одними губами бормочет Гин. — Накахара-сан спасал его от смерти столько раз…
— Дазай-сан хотел не этого, — отрезает Ацуши, с удовольствием поймав хмурое молчание коллеги.
Под шорох колёс по гравийной дороге они погружаются в тишину, на время отложив письмо. Даже без полного понимания его сути, каждая строка кажется всё более тяжёлой и важной. Смазанные внизу чернила намекают на ускорившийся темп написания. Ацуши ведёт по ним пальцем, и вдруг ловит желание изорвать бумагу смертоносными тигриными когтями.
— Приехали.
«Не знаю, зачем всё это пишу. Может, потому что отвратительно остро помню, как большая часть наших версий привязывалась друг к другу болезненно-дико, и все последствия этой привязанности помню тоже. Так вот, я хочу, чтобы ты знал: я рад, что в этом мире этого не произошло. Я не позволил этому произойти.
Я помню, что было, когда ты оставлял меня. Не могу знать о происходящем после того, как умирал сам… Но я достаточно знаю Чую, чтобы предполагать, что с противной мне частотой он винил в этом себя.
В этом нет смысла».
Поразительно безоблачное небо на отшибе поразительно тихой Йокогамы. Останься в Ацуши хоть толика сентиментальности, решил бы, что город скорбит о смерти двух важнейших столпов Портовой мафии. Чушь, конечно: здесь куда больше торжествующих, нежели скорбящих. Город занят восстановлением: Порча пронеслась по нему и затихла, уничтожив тело носителя.
Сам Ацуши мало что чувствует — знает только, что на ближайшее время прибавится работы.
— Если он правда умирал уже столько раз… — шепчет рядом Гин, не отрывая глаз от двух идеально идентичных гробов.
— Ни слова об этом.
Стройные ряды людей в чёрных костюмах торжественно-тихо склоняют головы. В гробу Дазай-сана — бледнолицее тело, точнее, то, что от него осталось. Танатопрактики постарались как следует: в жизни день ото дня лицо Босса выглядело хуже, нежели теперь. В гробу Накахары-сана тела нет вовсе. Собрать хоть что-то после катастрофы не удалось. Привычный ему костюм, шляпа и несколько личных вещей — всё, что будет гнить в земле взамен доверенному лицу Босса.
«А прощаться у нас никогда не выходило, кстати, поэтому не стоит и начинать.
Извиняться за смерть не стану. Ты всё равно не простишь.
До встречи в других мирах».
Ни подписи, ни прощания.
Ацуши рвет письмо пополам под тихий вздох Акутагавы, делит его между гробами.
Раз Дазай-сан писал, что где-то ещё они делили боль на двоих, пускай так будет и теперь.
