Твой перенос

И похихикать, и подумать

Я сама с удовольствием веду свой телеграм-канал, поэтому с большим интересом наблюдаю за другими камерными каналами и их авторами. Например, очень приятное впечатлние оставляет канал Дарии: он начался с постов про карьеру и работу, но со временем она стала задаваться вопросами пошире. Например, зачем копить на новую жизнь, зачем вообще думать, если есть ChatGPT, и каково это уже 7+ лет жить без соцсети с картинками (спойлер: хорошо).

Здесь есть полезное и смешное в приятных пропорциях, потому что экспертиза не обязана сопровождаться сложным выражением лица. Переходите, вдруг найдете что-то интересное — Дария с фонариком

Что нам приносит ощущение обиженного и оскорблённого?

Есть особое, я бы даже сказала, почти наркотическое наслаждение в позиции оскорблённого, униженного, обиженного, того, кого забыли и лишили надежды.

Мы так бережно храним это состояние, потому что оно дарит нам колоссальный нарциссический выигрыш. Быть тем, кому причинили боль, в этой позиции мы чувствуем себя избранными, абсолютно правыми и уникальными. Наше страдание в этом смысле может становиться доказательством нашей исключительности.

«Смотрите, как со мной обошлись, значит, я чего-то стою»

Проблема в том, что эта броня из обиды намертво перекрывает доступ к нашим желаниям по отношению к другим. Мы можем требовать любви, тепла, близости, но наша позиция «униженного/оскорблённого» будет требовать лишь одного: чтобы другой чувствовал вину и платил нам долг.

Это тупик. Здесь символический, подлинный обмен невозможен: мы получаем не то, что хотим, а лишь бесконечное подтверждение своей правоты.

И перед нами всегда встаёт этот нелёгкий выбор.

Рискнуть и вступить во взаимодействие, где наша фантазия об исключительности может рухнуть, где мы будем вынуждены столкнуться с отсутствием гарантий.

Или остаться в безопасной, но мёртвой изоляции, где мы можем только подтверждать свою позицию.

Вопрос лишь в том, от какого наслаждения вы готовы отказаться

Откуда рождается ощущение бессмысленности?

Смысл рождается там, куда мы инвестируем своё либидо, психическую энергию, или, проще говоря, вкладываем силы. Это может быть человек, дело, идея, профессия.

Но мы понимаем, что такое инвестирование делает нас уязвимыми. Мы можем его потерять, нас могут отвергнуть, он может не оправдать ожиданий.

Эта уязвимость рождает боль.

Чтобы избежать этой невыносимой боли, мы можем прибегать к разным психическим защитам: обесцениванию («мне это не было нужно»), изоляции аффекта, отрицанию. В итоге либидо отзывается от этого объекта. Мы не признаём боль, ущерб, который был нанесён. Но поскольку смысл жизни держится именно на этих «инвестициях», их отзыв оставляет то самое ощущение бессмысленности существования.

По сути, бессмысленность это акт банкротства до того, как ты разорился или испытал крах.

Отказываясь от переживания боли, мы убиваем саму возможность желания, а значит, и саму жизнь.

Одиночество не рождается в вакууме. Оно формируется в контексте отношений с другим, даже если этот другой вне зоны доступа: уехал, исчез, умер. Это про то, как быть с кем-то важным, а не про отсутствие другого.

Мы как будто продолжаем переживать себя внутри связи с ним. И иногда именно переживание одиночества оказывается единственным способом поддерживать эту связь.

Винникотт писал, что способность быть одному формируется в присутствии другого: матери, которая может находиться рядом, но не вторгаться и не требовать от ребенка ничего. Она просто находится вместе с ним, оставляя ему пространство. Именно в этом присутствии у ребенка появляется возможность ощутить: я есть, я существую, и мне для этого не нужно ничего делать, чтобы быть.

Если такой опыт не сформировался, если рядом никого не было или тот, кто был, не выдерживал, не отражал, не замечал, то потом во взрослой жизни тишина может ощущаться как обрыв или провал. Как подтверждение того, что тебя нет.

И бывает так, что человек живет, окруженный большим количеством людей, но внутри продолжает звучать этот голос. Продолжается связь с тем, кто когда-то не увидел. Того, кого может уже давно не быть, но внутренний диалог с ним продолжается.

Фрейд называл это меланхолией: когда утрата не признана, когда мы продолжаем говорить с тем, кто оставил нас, как с живым. Можем злиться, обижаться, ждать от него ответа. И одиночество здесь может становиться формой верности этому диалогу: пока мне одиноко, ты еще со мной.

Отпустить значит признать, что тебя нет, и остаться только с собой. А с собой страшно, потому что себя я когда-то узнавал именно через тебя.

Поэтому идея «справляться с одиночеством» через новые знакомства, хобби и заполнение пустоты может вести совсем не туда. Иногда сначала нужно вернуться и спросить себя: кто тот, с кем ты когда-то перестал быть? Чье отсутствие ты переживаешь как присутствие?

Проблема одиночества еще и в том, что оно переживается тотальным: разлитым по всему, обо всем и ни о чем одновременно. Важно, чтобы оно стало конкретным. Обрело имя, очертания, форму и адресата. Стало утратой, которую можно оплакать и постепенно переварить.

И тогда внутреннее пространство, занятое другим, может начать освобождаться.

Хотя, может быть, здесь есть еще что-то.

Иногда само одиночество становится способом не предавать того, кого любишь. Как будто, если я перестану тосковать, перестану чувствовать эту пустоту, перестану быть один, то признаю окончательно: тебя нет

Рассказываю, к чему можно присоединиться в этом учебном году: к группе медленных чтений терапевтических случаев

Я сама состою в двух, и это особенное удовольствие находиться в них. Кто уже распробовал, тому точно будет сложно оторваться. Но я предательски редко про это говорю: исправляюсь.

Что группа этих чтений может принести?

* Во-первых, это плавное обучение, которое от вас ничего не требует, но процесс идёт. И спустя год можно обнаружить, сколько всего прочитано.

* Во-вторых, мне нравится, что мы читаем именно терапевтические случаи, которые можно обсуждать прямо в процессе. И уравнивать эмоциональный отклик с логическими рассуждениями: то есть как кто обрабатывает свои переживания в мысли. Это создаёт опыт разной переработки происходящего.

* В-третьих, когда мы рассуждаем вслух о прочитанном, мы учимся говорить своим языком, то есть тому, как именно мы это понимаем. Такое лучше интегрируется внутрь, а значит, чаще используется в нашей терапевтической работе. А формулировать свои мысли понятным для себя образом, думаю, тот навык психотерапевта, который постоянно требует прокачки.

И в итоге получается тренажёр «психоаналитической мысли».

Ну и последнее: мне нравятся люди, которые приходят в эту группу. Мы можем быть с очень разным опытом работы, бэкграундом, мыслями, техниками. И здорово, что это порождает такой живой обмен.

Присоединяйтесь к нам в сентябре. Про эту группу я писала ещё тут и тут.

И техническая информация:
В пятницу, раз в две недели, 14:00–15:30 мск.
Стоимость 1000 руб. / встреча, пропуски оплачиваются

Дорогие читатели, у нас тут небольшое событие в аналитическом поле канала. Я меняю название вывески с «Безумного психотерапевта» на «Твой перенос».

Я думаю, термин «безумие» в первую очередь воспринимается как поломка, сбой, ошибка нормального функционирования. Что в какой-то мере противоречит тому, что я хочу нести и о чем размышлять, (хотя про безумие я ещё напишу отдельный пост).

А вот перенос это то, что происходит с нами, хотим мы этого или нет. Каждый раз, когда мы взаимодействуем с другим, с текстом, видео на протяжении длительного времени, мы наделяем все это смыслом, фантазиями, ожиданиями.

Новое название это в первую очередь приглашение к разговору. Мы занимаемся тем, чем и должна заниматься аналитическая работа: распознаем, как наше прошлое и наши бессознательные фантазии разворачиваются здесь и сейчас, в отношениях. Это сцена, на которой разыгрывается наша история, и где у нас появляется шанс её переписать, а не просто повторить.

Но теперь вывеска соответствует тому, что происходит внутри кабинета и между строк этого текста.

Добро пожаловать в «Твой перенос»

Вот бывает так, что регрессируешь в какой-то определенный момент, а потом думаешь: зачем мне эта терапия, если я возвращаюсь в одно и то же? Если совсем ничего не меняется?

Под регрессом я понимаю здесь «отступление назад» на более ранние стадии психологического развития.

Давайте разбираться. Есть две вещи.

Первая. Мы можем возвращаться к предыдущим паттернам поведения и эмоциональным реакциям, когда есть какой-то внешний стимул: накопленный стресс, угроза или банальное возвращение в ту же среду, где всё и началось. Да, я это про семью.

Вот этот мем: приезжаешь домой на новогодние праздники, и как будто все годы терапии смыло в унитаз. Чувствуешь и ведёшь себя так, как будто тебе пять лет: не можешь ничего ответить, проваливаешься в знакомые ощущения, ощущаешь себя маленьким, запуганным.

Но тут стоит помнить: заходить обратно нормально, главное выходить оттуда. И это совсем не говорит о том, что вы не подкрепли эмоционально. Скорее наоборот: если замечаете и отслеживаете своё «возвращение», то можете его отрефлексировать.

Второе. В самом кабинете регресс может быть хорошим знаком. Вспоминаю, как одна девушка мне сказала: «У меня ощущение, что за эти 5 лет терапии только всё ухудшилось. Те защиты, которые мне помогали, куда-то улетучились. Я совсем ощущаю себя беспомощно. Раньше я хотя бы в отношениях была, а сейчас…»

И да, на тот момент картина действительно выглядела так, будто всё ухудшилось, а значит, терапия вредит. Но тут не стоит спешить собирать вещи.

Это как раз та точка, где есть возможность всё пересобрать. Потому что терапия позволила вернуть тот момент, где и случилась основная поломка. Она воссоздаёт тот возраст, те проблемы и затыки, которые тогда не решились.

Можно предположить, что без терапии человек так бы не регрессировал. Но психика всегда стремится исцелиться. Поэтому терапия скорее ускорила в чём-то процесс и создала среду для новой сборки.

Звучит круто, но внутри колбасит всех: и клиента, и терапевта. Чувственный набор там просто испепеляющий душу. Потому что тот слой, вынутый не знаю из какого возраста, например трёх лет, просто захватывает всё пространство.

И решается главный вопрос. Например, вопрос безопасности: «Принимает ли меня мир?»

Я завидую тем, у кого есть мечта. Знаете, такая большая, в которую человек готов инвестировать всего себя

Есть те, кто знают, что хотят построить семью и завести детей. Те, кто знают, что хотят переехать в другую страну. Те, кто знают, что хотят идти по карьерной лестнице, развиваясь как специалисты, и видят себя в этом.

И вот это «знают» не какая-то когнитивная уверенность, что это получится, а скорее что-то более раннее, телесное: либидинозная привязанность к себе в будущем, которая делает переносимым настоящее.

Такие люди готовы на многое: перетерпевать неудачи, горести, потери, но остаются уверены в одном: им это надо, несмотря ни на что. Даже если средства достижения заставляют их страдать, они как будто принимают это, это их не ломает, и они способны двигаться дальше.

Хочется в бытовом смысле сказать, что они смелее, сильнее, настойчивее, но скорее у них внутри есть движение, направление того, куда они должны прийти. Само приближение к чему-то их держит, сложности встроены в это движение, и это работает скорее как фантазм.

Вспоминаю друга, который переехал в Германию. Его путь совсем нельзя назвать лёгким, ему потребовалось целых 10 лет, чтобы воплотить эту мечту.

Но сейчас он на своём месте. И на протяжении всего времени я наблюдала его движение в эту сторону, неудачи, и в голове крутилось: «Я бы так не смогла». Не представляла, откуда он брал столько энергии.

У меня сейчас в этом месте пусто.

Хотя я не скажу, что так было всегда. И я помню эти ощущения, когда желание бывает таким плотным, что тянет вперёд без объяснения. Просто «надо», даже если это не рационально.

Так год назад я зачем-то поехала на Шри с Кармой и до сих пор не знаю ответа на вопрос: зачем? В моей голове была стойкая картинка, как мы с ней гуляем по пляжу и она купается в океане.

Или когда я только начала вести группы. У меня вообще не получалось, но я была уверена, что хочу быть ведущей. Мне это надо.

И таких моментов было много. Какие-то маленькие, какие-то побольше. Но вот прям большой-большой заветной мечты не было.

И сейчас я как будто ищу её.

Потому что я знаю: это то, что даёт сил, а силы мне нужны.

Но, перебирая, я даже «мелкой» завалявшейся мечты не нахожу. Формируются только логические цели, планы. И это меня выматывает изнутри.

И пока так, я не даю ответа, куда себе двигаться. Сижу тут, смотрю. Скорее в паузе между двумя актами.

И зависть пусть будет. Она точно значит, что способность хотеть не умерла. Просто пока ищет себе новый объект.

Как бы мы ни хотели, но отношения решают всё

Есть люди, которые говорят: «Вы же как врач, просто делаете свою работу. Причём тут то, как вы ко мне относитесь?»

Наивно полагать, что врач одинаково хорошо лечит каждого своего пациента. Конечно, нет.

Всякий, кто оказывается рядом с чужой уязвимостью, неважно, врач это или аналитик, не существует вне отношений. Протокол может быть одинаковым, но руки, голос, внимательность, способность выдерживать вашу тревогу очень разными.

Несколько лет назад я была на операции, и самой сложной задачей было найти хирурга, которому я смогу довериться. Чтобы в сложный момент меня услышали, увидели и подумали обо мне.

Я старалась выстраивать контакт. Запоминала имена и обращалась именно по ним, благодарила, закрывала вопросы.

Со стороны это может выглядеть как желание понравиться. Но внутри происходило другое: попытка вернуть встрече человеческое измерение.

Когда я вижу живого в другом человеке и пытаюсь быть увиденной сама, меняется качество работы.

Тогда операция прошла по наилучшему исходу событий.

В современном психоанализе мы хорошо знаем, что терапевтическое действие происходит в интерсубъективном поле, в том, что рождается между двумя конкретными людьми.

Рабочий альянс, перенос, контрперенос, способность аналитика выдерживать, отражать, признавать субъектность другого становятся условиями, при которых рождается живая интерпретация.

По сути, здесь работает надёжность объекта: другой может оставаться рядом даже под давлением аффекта, не превращаясь в преследователя, судью или безразличную функцию.

Пациенту важно, каким он становится в голове аналитика: случаем, диагнозом, нагрузкой, объектом для вмешательства или субъектом, у которого есть своя история, свой способ любить, бояться и защищаться.

Иногда люди пытаются опереться на деньги: «Я плачу, значит, ко мне обязаны хорошо относиться», но желание другого человека купить нельзя.

Можно купить услугу, время, формальную вежливость. Нельзя купить, чтобы другой хотел думать о тебе или заботиться по-настоящему.

В платных клиниках тоже бывают ошибки: из-за усталости, системы, нежелания врача что-то замечать. Потому что врач тоже человек и подвержен контрпереносным реакциям. И его «случайная» ошибка вполне может быть бессознательным ответом на вас.

Современный мир предлагает много способов уменьшить зависимость от другого: доставка, такси, онлайн-запись, чат-боты, автоответы.

Это удобно, но качество жизни всё равно возвращается к отношениям. Останется ли рядом врач, когда формальная процедура уже закончилась, а человеку всё ещё тяжело?

В терапии это особенно видно. Отношения здесь одновременно материал и инструмент. Мы смотрим, как человек строит контакт с другим: кого он ждёт, кого боится, на кого злится, кому не верит, в ком нуждается, кого делает функцией.

И постепенно, если альянс выдерживает, появляется новый опыт: другой может быть отдельным, живым, не разрушающимся, достаточно надёжным.

Возвращаясь к началу.

Когда мне говорят: «Вы же как врач», я обычно спрашиваю: «Какой?»

Тот, кто просто выполняет работу?
Или тот, кто способен слышать?
Тот, кто прячется за ролью?
Или тот, кто способен позаботиться?

Врачи бывают разные, аналитики тоже.

Моя работа действительно начинается там, где появляется отношение. Потому что техника помогает понять, но изменение происходит только во встрече.

Всё больше людей идут в терапевтические группы

Хотя когда я только начинала изучать группы, такого массового интереса к ним не было. Всё больше обучений открывается, всё больше групп.

И я думаю, это не про моду, маркетинг или осведомлённость. И совсем не тренд.

Это симптом происходящего сейчас.

Видите ли, пока большая группа — страна, социальный порядок, культура держатся, работают без «перебоев» и «катаклизмов» внутри самой системы и сохраняют способность быть большим контейнером, у нас есть возможность, даже роскошь, заниматься индивидуальными проблемами, на уровне нашей личности.

Там поднимается тот слой: «я переживаю за себя».

И в этом моменте большая группа функционирует как «вторая кожа», как что-то незаметное и само собой разумеющееся. Она держит нас в форме.

Но бывает так, что эта оболочка начинает трескаться. И тут начинают подниматься совсем другие вопросы: не только «кто я в своей отдельности?», а «где я, с кем я, чему я принадлежу, чему хочу принадлежать?»

Тот самый символический порядок, который гарантировал, что смыслы держатся, есть на кого опереться, есть закон, точная рамка, что «мы» существуем, сейчас буквально разваливается на глазах.

Символический порядок не умер, нет. Но он больше ничего не гарантирует. И что тогда делать? Искать новый? Собирать? Реконструировать то, что осталось?

Я думаю, группа в этом смысле становится пространством, в котором можно заново собрать себя. Собрать по фрагментам, которые остались.

Зеркалом становится не одна фигура, а несколько.

То, что происходит последние несколько лет, можно назвать каким-то сдвигом в групповой матрице. По моим ощущениям, раньше больше говорили про отношения внутри, про перенос на терапевта, про то, как каждый устроен внутри.

Сейчас разговоры сместились к принадлежности, к социальному, к вопросу «я часть чего?». И не абстрактного чего-то, а языка, земли, круга, тех, кто рядом.

Как то, что есть во мне, моя принадлежность, меняется?

В моих группах сидят разные люди.

Те, кто уехал. Те, кто остался. Те, кто уехал и вернулся. Те, кто вообще не понимает, где они. И вот это расщепление для меня иллюстрация того, что разворачивается прямо здесь и сейчас.

То есть в группе есть возможность взять этот «разрушенный объект»: свою принадлежность, свою страну, свой язык, своё «мы» и попробовать собрать его заново, признавая, что он разрушен.

В присутствии других людей, которые видят и отражают.

Когда внешняя группа ломается, внутренняя тоже теряет сцепление. Я не знаю, когда большая группа перестанет трещать и вообще перестанет ли.

Но я вижу, что потребность в малых группах, в пространстве, где могут собраться люди, где кто-то говорит, а кто-то впервые за долгое время чувствует, что его речь падает не в пустоту, будет только расти.

Если вам сейчас отзывается этот вопрос, у меня как раз идут терапевтические группы. Можно написать мне и поговорить о том, подходит ли вам этот формат.

Ну что ж, посмотрела «Одиссею». И правда получила очень много удовольствия. Этот фильм полон символизма, его можно разбирать и разбирать.

Поэтому хочется жадно присоединиться к этому движению и обратить внимание на один фрагмент.

Одиссей у Калипсо. Семь лет на острове, одурманивающие лотосы, отсутствие времени, пути, самого «я», которое куда-то стремилось, хотело домой. Он как будто растворяется, забывает, вытесняет, расщепляет. Но параллельно с этим наслаждением и вечным покоем происходит другой процесс: он собирает обломки корабля, не понимая зачем.

Тело хранит, помнит и воспроизводит раньше, чем сознание способно вернуть себе репрезентацию.

И Калипсо смотрит на это и говорит: ты думаешь, что забыл, ты правда веришь, что тебе хорошо, но вот оно: твоё тело не забыло. Твоя часть всё ещё там, в том пути, в той жизни, в том желании, которое ты от себя отрезал.

Для меня это похоже на ту метафору, которая происходит в кабинете. Люди приходят в терапию под этими лотосами. Чувствуют, что внутри них есть что-то, что заперто уже давно, но просится на свободу.

Обманчивая иллюзия вечной любви и комфорта очень соблазнительна. Внутри неё правда хорошо, только если не смотреть наружу. И вроде всё на месте, но в итоге человек отрекается от самого себя.

То, что заперто, вытеснено, никуда не девается. Оно только меняет адрес проживания, продолжая оттуда стучать. Фрейд говорил о возвращении вытесненного именно как о структурной неизбежности. Здесь мы говорим не только про вытеснение, но и про другие защитные механизмы: отрицание, расщепление, обесценивание.

И вот Калипсо его отпускает, хотя очень сильно любит. Она видит, что может удержать тело, но невозможно удержать человека от его желаний. Оно всё равно прорастёт через всевозможные «лотосы», сквозь семь лет блаженного бытия, сквозь «мне и так нормально».

Прорастёт и будет мучить, будет возвращать к себе. Потому что быть собой это то, от чего нельзя отречься, не начав умирать заживо.

В общем, классическое, но такое драгоценное: от себя не уйти.

А вы смотрели? Что для себя выделили?

Когда мы приходим в терапевтическую группу, надо готовиться к тому, что это требует времени и усилий. Быстро не получится.

Рассказываю в двух кружочках, как работает группа и сколько времени занимает 👌🏻

Если при любом стрессе, переменах или трудностях в жизни ваша первая реакция — это уход в болезнь, в тело, то вам, конечно, нужно в терапию. Что на первый взгляд не является очевидным, потому что привычных «жалоб» здесь не наблюдается (например, на свое состояние), и человек легко может сказать:

«Да ничего особенного, просто иммунитет упал, так бывает. Надо просто здоровьем заняться. Как это связано с психикой?»

Но важно понимать одну фундаментальную вещь: тело — это последняя инстанция, которая принимает на себя психическое реагирование.

Прежде чем симптом «пойдет» в тело, есть предыдущие механизмы, позволяющие переработать переживание. Это процессы символизации. Если этой способности нет или аффект слишком мощный, он оседает напряжением в теле.

Если болезнь — ваш основной или единственный способ переработки того, что с вами происходит, это означает, что вы используете архаичный, довербальный механизм защиты. И такой постоянный перегрев чреват уже тяжелыми хроническими расстройствами. Но, еще раз, только если это единственный способ.

Зачем вам этот путь, если его можно изменить?

Смотрите, при рождении мы существуем только как тело. И именно в нем сохраняется всё изначальное напряжение. Наша задача в процессе взросления — научиться «распаковывать» это напряжение, переводить его из телесного в психическое, в слова и смыслы.

Если в детстве этот навык ментализации у вас не сформировался, его необходимо добрать. Буквально вернуться и учиться заново. Потому что это дает выбор, больший контакт с собой и происходящим и, конечно, способность легче справляться с тем, что с вами происходит.

Терапия — это пространство, где вы учитесь раскладывать свои состояния на понятные части, чтобы телесные реакции перестали быть вашим главным языком общения с миром.

Есть очень популярное выражение: «Время лечит». Его часто говорят в моменты, когда кто-то рядом нуждается в поддержке. Мол: «Не переживай, пройдет время, и эта ситуация уже не будет тебя так эмоционально задевать».

Так говорят, когда кто-то из близких расстался с партнером. Когда кого-то уволили. Когда человек переживает сложные времена.

Но давайте с вами подумаем.

Само по себе время никого не лечит. Более того, в психическом вообще нет понятия времени. Скорее «лечат» процессы, которые могут происходить за это время. Например, процесс горевания по утраченному.

Но совсем не факт, что эти процессы запустятся сами собой. Чтобы они начались, необходима мыслительная и психическая работа. А именно возможность говорить о том, что с вами происходит, быть услышанным и постепенно придавать своему переживанию смысл.

И именно здесь мы можем помочь другому выполнить эту работу.

Тогда зачем мы вообще говорим: «Время лечит»?

У меня есть несколько идей.

Думаю, иногда мы сами не хотим соприкасаться с тем, что приносит другой человек. С той болью, которую он несет. Может быть, в этот момент у нас просто нет на это сил.

А иногда, наоборот, переживания другого кажутся настолько болезненными, что хочется дать хоть какую-то надежду. Сказать: «Вообще-то всё проходит. И печаль, и радость».

Но вы-то теперь знаете: ничего не проходит бесследно. Особенно то, что с нами случается.

И дальше это уже наша ответственность: что мы будем с этим делать.

Да, можно забыть. Но тогда это останется жить внутри безмолвным призраком и будет снова и снова проигрываться бессознательно.

А можно начать говорить. Я предлагаю второе.