В ночь на третье декабря зима окончательно поняла, что она наступила. Погода поменялась стремительно. Трава, не дождавшись снега, поседела от инея. Намокшие от затяжных дождей ветви покрылись ледяной глазурью. Жирный чернозём, ещё недавно бывший грязью, окаменел от холода.
Глеб Петрович, хоть и не числился в рядах метеозависимых, спал тревожно. Ему снился странный сон, в котором он кому-то рассказывал стихотворение собственного сочинения. Странность была прежде всего в том, что никаких стихов Глеб Петрович отродясь не писал.
Проснувшись, он ещё помнил какие-то детали, но, как это обычно бывает, после пробуждения они быстро исчезали, забывались. В голове остались только поэтические строки, рождённые в неведомых закоулках спящего мозга, да и те стремительно ускользали из памяти. Глеб Петрович, повинуясь порыву, схватил тетрадь и записал всё, что осталось от сна:
— И что бы вы думали? — здесь Глеб Петрович обычно делал паузу, дожидаясь заинтересованных взглядов. — В тот же день поскользнулся и шмякнулся об земляшку! Рядом с подъездом! Сложносочинённый перелом руки приключился, всю зиму на больничном просидел.
После этого рассказчик обычно доставал из кармана пожелтевший тетрадный листок и гордо демонстрировал подтверждение своих слов — две приснившиеся строчки и дату: 3 декабря 1972 года.
Стихов Глеб Петрович больше не писал, но в пророческое двустишие вглядывался частенько, особенно в начале зимы. Что же ещё было в том стихе? Что он забыл, не успел записать? Нет, не вспомнить, никак не вспомнить.
Глеб Петрович, хоть и не числился в рядах метеозависимых, спал тревожно. Ему снился странный сон, в котором он кому-то рассказывал стихотворение собственного сочинения. Странность была прежде всего в том, что никаких стихов Глеб Петрович отродясь не писал.
Проснувшись, он ещё помнил какие-то детали, но, как это обычно бывает, после пробуждения они быстро исчезали, забывались. В голове остались только поэтические строки, рождённые в неведомых закоулках спящего мозга, да и те стремительно ускользали из памяти. Глеб Петрович, повинуясь порыву, схватил тетрадь и записал всё, что осталось от сна:
«...
Предательский гололёд как выстрел в спину,
...
Испортил руку, одежду, зиму!»
— И что бы вы думали? — здесь Глеб Петрович обычно делал паузу, дожидаясь заинтересованных взглядов. — В тот же день поскользнулся и шмякнулся об земляшку! Рядом с подъездом! Сложносочинённый перелом руки приключился, всю зиму на больничном просидел.
После этого рассказчик обычно доставал из кармана пожелтевший тетрадный листок и гордо демонстрировал подтверждение своих слов — две приснившиеся строчки и дату: 3 декабря 1972 года.
Стихов Глеб Петрович больше не писал, но в пророческое двустишие вглядывался частенько, особенно в начале зимы. Что же ещё было в том стихе? Что он забыл, не успел записать? Нет, не вспомнить, никак не вспомнить.