Кустурица как чувство жизни: прожил - понял.
Мне кажется, что люди, которые говорят, что Эмир Кустурица эксплуатирует тему Балкан и развивает удлинённую мелодраму, вообще не понимают, что такое Сила Любви и никогда не испытывали настоящей любви в Реальном, потому они видят в его кино иллюзию. Эти люди думают, что кино должно либо назидать, либо утешать, либо устрашать, либо вести в светлое будущее, либо давать пищу для бесконечной герменевтической игры интеллектуалов.
Любой человек, который хотя бы раз в жизни имел настоящий опыт любви и смерти, скажет: в фильмах Кустурицы содержится правда. Не высшая религиозная и не низшая житейская, а единая в бытии и в быте. На самом деле именно так в жизни и происходит: иногда энергетика любви выламывает людей из семей и войн, иногда вгоняет туда, и поезда останавливаются, и кровати летают. Это происходит почти телесно, не в мечте, не в ментальной мастурбации, не в интеллектуальных процедурах.
Это - не иллюзия, не компенсация, не Воображаемое со счастливым концом, потому что даже радостные финалы у Кустурицы оставляют чувство щемящей грусти. И, наоборот, в моменты смерти взрывается черный юмор. Мы уже говорили, как работает двойной код: смешное в трагическом снимает с трагедии пафос драмы, а трагическое в смешном снимает с комедии пошлость фарса. В этом и состоит весь Кустарица: в юморе без грязи и в драме без патетики, что и дает нам это щемящее чувство жизненной пронзительности.
Кустурица не строит образы воображаемого мира для утешения, не возводит здание символов для назидания, не выворачивает наизнанку только грязь для устрашения или потехи. Он делает то, то и то и одновременно не то, не то, не то. И не катарсис, и не массовое кино. И не модерн, и не постмодерн. И не литургия, и не карнавал. Все разом, плюс что-то третье, что не находит выражения в языке. Это отдельный жанр: кустуричный. Как поэт я очень хорошо это понимаю.
"Жизнь как чудо" (фильм про начало межэтнического конфликта Сербии и Боснии, православных и мусульман) - это и есть одновременно и жизнь, и чудо. В жизни всë - чудо, начиная от кур и гусей и кончая болезнями и смертями. История любви женатого серба, который ради страсти к боснийской пленной мусульманке осуществляет невозможное и невероятное. Они перепрыгивают войну, и это не выглядит пацифистским штампом. Это выглядит разрывом с неизбежностью, двойным личным актом воли и одновременно глобальным, огромным, желанием природы, которая помогает им. Фильм - не военный и не антивоенный. Это важно. Он дает нам картину ужаса по ту сторону оценок, вне норм морали, которые беспомощны, как перед чудовищем в земле, так и перед чудом на небе.
Ни одного лишнего предмета, животного или лица в кадре нет. Ослица, как ружьё Чехова, появившись в начале фильма в качестве символа упрямства, как потом выяснится, того, что называется "онтологическим упрямством" в любви, в конце киноленты соединяет главных героев, замыкая биологический цикл. Каждый его солдат - человек и зверь одновременно, авантюрист может быть бравый и брутальным героем, но "войну ведут подонки", - говорит этот герой. Журналисты, пытаясь поднести опереточную войну, сталкивается с физическим отторжением людей: телевизор с новостями летит в окно, во время обмена пленными разводимая пара тянет друг к другу руки не банально, не на уровне тривиальной любовной истории, а, как само событие истины, которое противится перехвату с обеих сторон.
Кинотекст Кустурицы - это ризома, так и должно быть: многопланово, с огромным числом незавершенных и сплетённых сюжетов, которые, производя впечатление отличия и множественности, на самом деле являются гранями Единого Мистического Целого. То есть, кустуричный стиль похож на лес, на буйную растительность, где жизнь пробивается сквозь каждую щель, иронизируя со смертью, где женщина пляшет и плачет одновременно, где истерия взбивается до молитвы и обрушивается в хохот. Ни один психоанализ это не схватит. Это, как Рембрандт или Моцарт: не поймешь, где классика, где авангард,
где Ренессанс, где уже барокко. просто берутся все стили, и из этого творится новое. И из ризомы, из этого варева тел и душ, в определенный момент в качестве имени мифа, как сказал бы Лосев, рождается бессмертный субъект. Он бессмертен, потому что он любит жизнь, жизнь любит его, он - сама жизнь, включая смерть.
У Кустурицы нет стереотипов мышления, чтобы противопоставлять эпос и драму, горизонталь и вертикаль, личное и общее, множественное и единое, телесное и духовное, трансцендентное и имманентное. Все и сразу, как в лучших текстах Льва Толстого. Юмор Кустурицы превращает гимн в гротеск, политику в фарс, величие в нелепицу. Юмор Кустурицы помогает выживать в минуты опасности и смеется в лицо смерти, брызгая адреналином. На юморе Кустурицы, на его шатких подмостках, стоит над болотом войны любовь, чтобы не умереть, но вернуть нам чудо нашей детской веры в мир этих нелепых, неловких, слабых, жестоких, потешных и романтических людей.
