Боромир написал бы лучше

Прочитал паршивую книгу.

Как это произошло. Я был из тех отбитых, которые не бросают начатую книгу, но решил это изменить, решил побороть глупую привычку. И вот, в обычный погожий вечер, когда я выбирал, что почитать, первые две книги мне сразу не понравились. «Новый я» не должен страдать от книг, и я их сразу закрыл. Третий выбор тоже не вдохновил, но так как «новый я» только в процессе создания, отказаться от трех книг подряд мне не хватило воли.

Я прочитал триллер Ричарда Скотта Бэккера «Нейропат». Вообще автор считается мастером тёмного фэнтези, но это не оно. Орудует маньяк-нейрохирург, который подключает к мозгу жертвы какие-то проводочки и может заставить её делать и испытывать всё, что угодно. ФБР знает личность преступника, но вот как его поймать пока не поняли. Для этого они обращаются к лучшему другу изверга. Звучит ужасно, но дело не в идее.

Претенциозно, повторяемо, докучливо. Герои перемещаются по истории, чтобы связывать авторские философские лекции. Героев при этом мало, а лекций много. Даже так: лекция одна, но сотню раз переписанная синонимами.

Главный герой ни на что не влияет, а анализирует. Случается что-то плохое, он обдумывает, потом случается что-то ещё хуже, он усиленно обдумывает.

Постельные сцены – это какой-то позор. Диалоги тоже позор, но не такой обидный.

И даже насилие, которого много и которое нужно такому жесткому триллеру, не работает. Потому что его слишком много, а вокруг этого насилия сплошняком заезженная авторская софистика и унылые постельные сцены.

Давно не читал ничего настолько плохого, надо было не отказываться от первых двух книг, там явно было лучше.

Истории из жизни уже пора помечать, так что пусть это будет номер 4.

В пятом классе меня отдали заниматься танцами. Потому что любой уважающий себя пятиклашка должен уметь отличить джайв от пасодобля, помнить движения квикстепа, жить в темпе венского вальса. До этого я ходил на самбо, так что родители посчитали, что самбо, что самба, главное, что мальчик не сидит в компьютере, которого тогда пока не было – надо мыслить на перспективу.

Через полгода занятий состоялся бал. Большое мероприятие, которое должно было показать какие-то успехи. Устроено оно было интересно, но не для всех справедливо. Участвовали танцующие всех возрастных групп – это все были школьники, но мой возраст был самый младший, так что и навыки были далеки от идеала. Пары же создавались путём жеребьёвки, то есть неопытному участнику танцевального спорта могла достаться партнёрша, которая была значительно опытнее.

Я же по жизни совершенное дерево – что было моей силой в самбо, стало ахиллесовой пятой в ча-ча-ча. И партнёрша, которой я достался, сразу это поняла. Не помню, как её зовут, надеюсь, что она не помнит, как зовут меня. Условная Светлана была года на четыре старше, танцевала танцы, которые мы не проходили, встретила меня взглядом, каким Драко смотрел на Гермиону, каким мистер Дарси во время первой встречи поглядывал на Элизабет. Условная Светлана поняла, что она вляпалась.

Бальный конкурс заключался в том, что пары танцуют подстраиваясь, под возможности слабейшего партнёра (в нашем случае меня), а жюри ходит между пар и исключает тех, кто ошибается – в ритме или движениях.

Я позволил партнёрше вести. Хотел бы сказать, потому что считаю, что ведущий мужчина – это пережитки прошлого, да здравствуют равные права в танцах, но я был вообще без понятия, что значит «вести» – мы оба знаем движения, музыку тоже слышим, так почему бы нам не порвать этот бальный танцпол, не зажечь зал страстным танго (до него я ещё не доучился).

Мы продержались два танца, что я считал успехом, а пессимистичная условная Светлана – поражением. Нас исключили из бала, я пошел к родителям, которые, конечно, смотрели на это мероприятие, они сказали, что мне вообще-то нужно проводить партнёршу к её месту, и я поплёлся обратно. Оказалось, что она уже дошла сама, и не очень хотела продолжать наши скоропостижные танцевальные отношения. Да и я тоже.

Так для нас закончился этот несправедливый первый бал. Но даже в тот момент, я любил самбу больше, чем самбо.

Опять вернулся к Ирвину Шоу, опять к позднему и опять к теме: богатые и красивые люди в красивом европейском антураже узнают, что красиво – ещё не значит хорошо.

«Вечер в Византии», Ирвин Шоу, 1973 год.

Джесси Крейг – продюсер, который когда-то делал хиты, потом устал и отошёл от дел, а теперь вздумал вернуться и решил сам написать сценарий. Чтобы показать свою работу всем актуальным кинодельцам, он приехал на Каннский фестиваль.

Крейг стареет и это его главная проблема, в которой бултыхаются проблемы помельче. Он прошёл успех, знает его вкус, помнит свои победы, и от этого тяжелее. Ему бы вернуться, ему бы опять победить. Очень понравилось, что герой не типичный рухнувший с пьедестала парень, а медленно опустившийся – никто не говорит про него, что он отработанный материал. Нет, его ценят, его помнят, даже ждут, когда он опять вернётся покажет, как нужно делать кино.

Так вот главная проблема Крейга – старение, но старение социальное. Бизнес меняется, люди меняются, даже искусство, которое вечно, каким-то хреном, меняется. Но как любой человек попробовавший успех, Крейг зависим от него, он любит запах успеха по вечерам.

«Вечер в Византии» очень похож на «Две недели в другом городе» (как-то писал о нём), но лучше. В «Двух неделях» героя проверяли прошлым (старыми друзьями, обидами, победами, поражениями), в «Вечере» его проверяют настоящим – сможешь Крейг повторить свои достижения в новом мире? А ведь ты уже не тот. Но может получится? Нет, Крейг, не берись.

Ирвина Шоу ценю, люблю, восхищаюсь.

Только сейчас узнал, что на английском (то есть в оригинале) имя Олдоса Хаксли пишется Aldous Huxley. Вроде ничего удивительного, но все равно выглядит, как название новой нейросетки, которая уберёт фон на фото.

Сегодня наконец-то стартует Английская премьер-лига. Но первый матч играет «Арсенал», поэтому футбол начнётся только завтра.

Старая история о том, как режиссёр «Крепкого орешка» попал в тюрьму. Я её как-то упустил, а сейчас узнал, поэтому срочно рассказываю.

Джон Мактирнан – режиссёр «Крепкого орешка», «Хищника», «Последнего киногероя» и еще десятка фильмов, которые хорошо знакомы любителям vhs-просмотра.

И судя по всему, Мактирнан, как и я, решил пересмотреть фильмографию Нормана Джуисона, потому что сразу на два его фильма он решил сделать ремейки – «Аферу Томаса Крауна» и «Роллербол». Если с Крауном всё вышло в пределах нормы, то «Роллербол» получился ужасным.

Фильм Джуисона был дискомфортной антиутопией, а картина Мактирнана получилась вполне комфортной для кринж-просмотра.

Уже в рамках сценария всё было так себе, снято тоже было не особо, а потом ещё и налажали в тестовых просмотрах и пересъёмках. В общем, командная работа Мактирнана и студии была слаженной, но не туда.

Так вот. Мактирнан никак не мог понять, почему он сделал из Брюс Уиллиса легенду боевиков, из Шварценеггера – последнего киногероя, а сделать из Жана Рено бывшего агента КГБ Алексея Петровича никак не получается.

Мактирнан решил, что во всём виновата студия и продюсеры и сделал то, что делает любой уважающий себя режиссёр – нанял частного детектива, чтобы тот прослушивал телефон продюсера Чарльза Ровена, с которым у Мактирнана был конфликт. Детективом был Энтони Пелликано, теперь уже легенда незаконной прослушки в Голливуде.

Детектива поймали, развернулось гигантское судебное разбирательство, а Мактирнану пришлось отсидеть десять месяцев – причём за дачу ложных показаний. Мактирнан не сдал назад, до последнего отпирался, что знаком с этим Пелликано, потому и отхватил от правосудной руки.

Прошло уже больше десяти лет, как Мактирнан вышел, но карьеру уже не вернуть. Все боятся, что и их он когда-нибудь прослушает. Хотя по слухам, он постоянно собирается что-то снимать, а пока тусуется на фестивалях, анонимно подрабатывает сценарным доктором, недолюбливает морских птиц.