Агамбен и нечеловеческое
Читая Джорджо Агамбена, я всегда думал о том, что в его идеи о политическом очень хорошо вписываются нечеловеческие животные как политические акторы и субъекты, а не только как риторические фигуры, с помощью которых он описывает то, каким образом работает политическое.
Недавно я прочитал книгу Agamben and the Animal Карло Сальцани, в которой автор использует потенциал работ Агамбена.
Проект Агамбена построен на понятии из римского права — Homo sacer, обозначающем человека, которого можно убить, но нельзя принести в жертву. Жизнь такого человека лишена политической и правовой ценности и называется голой жизнью. Агамбен различает два типа жизни, заимствуя греческие термины: zoe (голая жизнь) — простое биологическое существование, общее для всех живых существ, и bios — форма жизни, включённая в политическое пространство, жизнь гражданина. В Древней Греции к bios относились взрослые состоятельные образованные мужчины, а к zoe — рабы, женщины, варвары, дети и животные. Ключевая идея Агамбена в том, что в современности власть всё чаще сводит bios к zoe, а политическое работает как отделение одного от другого.
Продолжая рассуждения Мишеля Фуко, Агамбен утверждает, что современная власть управляет нами не через законы, а непосредственно через саму жизнь — тело и его уязвимость. Это и есть биополитика.
Центральным понятием также является суверен. Следуя Карлу Шмитту, Агамбен пишет, что суверен — тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении. Но Агамбен добавляет: суверенная власть основана не на включении, а на исключении. Суверен создаёт зону, в которой обычное право временно приостанавливается и он решает, чья жизнь имеет значение, а чьей можно пожертвовать; кто — bios, а кто — zoe. Именно в исключении рождается современная власть — в лагерях беженцев, зонах конфликтов и пространствах контроля, где политический субъект превращается в биологический объект.
В работе Открытое. Человек и животное Агамбен вводит понятие антропологической машины — механизма, с помощью которого западная культура производит образ человека через разграничение между человеческим и нечеловеческим, через исключение животного: как внутренне (инстинкты), так и внешне (неполноценные формы жизни). Машина запускается каждый раз, когда проводится граница между достойной и недостойной жизнью, между bios и zoe. Она действует в языке, науке, праве, политике. Эта машина — структура насилия, в основе которой лежит постоянное перераспределение границ между тем, кто считается человеком, и тем, что им быть не может.
Для меня в книге Сальцани были интересны следующие мысли:
Во-первых, цезура между bios и zoe, человеческим и нечеловеческим, которая определяет политическое, работает не только благодаря метафизическим животным и животному как понятию, но и благодаря реальным животным. Для того чтобы определить человека, сначала нужно произвести реальное исключение, вычленить не только абстрактное, но и вполне материальное животное как живое тело. В этом контексте список мест исключения можно продолжить, добавив зоопарки, медицинские лаборатории и промышленное животноводство. Животное является реальным носителем zoe в его чистом виде: оно — идеальный объект управления и уничтожения без политических последствий.
Во-вторых, Сальцани предлагает концепт новой этологии, которая отказывается от антропоцентричных и дуалистических категорий вроде вид, разум, личность и возвращается к старому значению слова ethos как формы бытия, где все живые существа не изолированы друг от друга, а сосуществуют в общей среде, взаимно воздействуют друг на друга и являются уязвимыми перед Внешним. Внешнее, пандемии и экокризисы, смещают границу между человеком и животными: человек всё ещё ставит животных в подчинённое положение, но одновременно сам оказывается в таком положении перед силами, которые он не может контролировать. Новая этология предлагает мыслить межвидово и попытаться перестроить мышление и политическую структуру иначе, выйдя за пределы старой онтологической модели и уничтожить антропологическую машину.
Читая Джорджо Агамбена, я всегда думал о том, что в его идеи о политическом очень хорошо вписываются нечеловеческие животные как политические акторы и субъекты, а не только как риторические фигуры, с помощью которых он описывает то, каким образом работает политическое.
Недавно я прочитал книгу Agamben and the Animal Карло Сальцани, в которой автор использует потенциал работ Агамбена.
Проект Агамбена построен на понятии из римского права — Homo sacer, обозначающем человека, которого можно убить, но нельзя принести в жертву. Жизнь такого человека лишена политической и правовой ценности и называется голой жизнью. Агамбен различает два типа жизни, заимствуя греческие термины: zoe (голая жизнь) — простое биологическое существование, общее для всех живых существ, и bios — форма жизни, включённая в политическое пространство, жизнь гражданина. В Древней Греции к bios относились взрослые состоятельные образованные мужчины, а к zoe — рабы, женщины, варвары, дети и животные. Ключевая идея Агамбена в том, что в современности власть всё чаще сводит bios к zoe, а политическое работает как отделение одного от другого.
Продолжая рассуждения Мишеля Фуко, Агамбен утверждает, что современная власть управляет нами не через законы, а непосредственно через саму жизнь — тело и его уязвимость. Это и есть биополитика.
Центральным понятием также является суверен. Следуя Карлу Шмитту, Агамбен пишет, что суверен — тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении. Но Агамбен добавляет: суверенная власть основана не на включении, а на исключении. Суверен создаёт зону, в которой обычное право временно приостанавливается и он решает, чья жизнь имеет значение, а чьей можно пожертвовать; кто — bios, а кто — zoe. Именно в исключении рождается современная власть — в лагерях беженцев, зонах конфликтов и пространствах контроля, где политический субъект превращается в биологический объект.
В работе Открытое. Человек и животное Агамбен вводит понятие антропологической машины — механизма, с помощью которого западная культура производит образ человека через разграничение между человеческим и нечеловеческим, через исключение животного: как внутренне (инстинкты), так и внешне (неполноценные формы жизни). Машина запускается каждый раз, когда проводится граница между достойной и недостойной жизнью, между bios и zoe. Она действует в языке, науке, праве, политике. Эта машина — структура насилия, в основе которой лежит постоянное перераспределение границ между тем, кто считается человеком, и тем, что им быть не может.
Для меня в книге Сальцани были интересны следующие мысли:
Во-первых, цезура между bios и zoe, человеческим и нечеловеческим, которая определяет политическое, работает не только благодаря метафизическим животным и животному как понятию, но и благодаря реальным животным. Для того чтобы определить человека, сначала нужно произвести реальное исключение, вычленить не только абстрактное, но и вполне материальное животное как живое тело. В этом контексте список мест исключения можно продолжить, добавив зоопарки, медицинские лаборатории и промышленное животноводство. Животное является реальным носителем zoe в его чистом виде: оно — идеальный объект управления и уничтожения без политических последствий.
Во-вторых, Сальцани предлагает концепт новой этологии, которая отказывается от антропоцентричных и дуалистических категорий вроде вид, разум, личность и возвращается к старому значению слова ethos как формы бытия, где все живые существа не изолированы друг от друга, а сосуществуют в общей среде, взаимно воздействуют друг на друга и являются уязвимыми перед Внешним. Внешнее, пандемии и экокризисы, смещают границу между человеком и животными: человек всё ещё ставит животных в подчинённое положение, но одновременно сам оказывается в таком положении перед силами, которые он не может контролировать. Новая этология предлагает мыслить межвидово и попытаться перестроить мышление и политическую структуру иначе, выйдя за пределы старой онтологической модели и уничтожить антропологическую машину.