О критических географиях животных
Тезисы из выступления «Мы здесь не одни: критическая география животных»
Крис Фило и Крис Вилберт пишут, что география животных изучает «сложно запутанные отношения человека и животных с пространством, местом, местоположением, окружающей средой и ландшафтом».
Джули Урбаник показывает, что география животных прошла несколько этапов развития:
Первая волна (XIX – начало XX века) связана с зоогеографией как дисциплиной, сосредоточенной на описании и картографировании распространения животных, исследовании их взаимного влияния друг на друга и адаптации к различным природным условиям. Акцент делался в основном на диких животных. А человек не рассматривался как часть животного мира.
Вторая волна (начало – конец XX века) сместила фокус на отношения человека и животных в конкретных местах и пространствах. В этот период в поле анализа включаются домашние животные, которые оказываются неотъемлемой частью экономики, религии, социальных практик и систем родства. Появилось понимание того, что человек — тоже животное, а человеческая культура — лишь одна из форм организации жизни, влияющая на способы взаимодействия с другими видами.
Третья волна (с конца XX века по настоящее время) рассматривает животных как субъектов, обладающих агентностью. Исследования выходят за рамки традиционного понимания места и пространства и обращаются к пространствам, где человек и животные сталкиваются в асимметричных и зачастую проблемных отношениях: зоопарки, цирки, бойни, приюты. В анализ вплетены такие категории, как власть, идентичность, история мест и этика.
Именно в третьей волне появляются критические географии животных — междисциплинарное направление исследований на стыке географии, критической теории и исследований животных, изучающее взаимодействие между людьми и животными, уделяющее особое внимание власти, этике и социальной справедливости, проявляющих себя в конкретных межвидовых пространствах. Они рассматривают животных как агентов/акторов, способных влиять на формирование политических, культурных, социальных и экономических пространств.
Кэтрин Гиллеспи и Розмари-Клэр Коллард отмечают, что критические географии животных «стремятся понять и переосмыслить место и роль животных в нашем обществе, а также призывают к созданию более справедливых и инклюзивных пространств для всех видов».
Центральным понятием здесь становится агентность — способность воздействовать на мир способами, отражающими желания или волю субъекта, как пишут Шарлотта Блаттнер, Сью Дональдсон и Райан Уилкокс. Однако желания и воля не возникают в вакууме: они формируются в сложных отношениях, в которых переплетаются индивидуальный опыт, социальные, культурные и политические структуры. Эти структуры могут ограничивать проявление агентности животных, но также способны быть ее катализаторами, добавляют Ева Мейер и Бернис Бовенкерк.
Особое внимание я бы обратил на понятие сопротивления, которое дает Сарат Коллинг. Сопротивление — «борьба и стремление к свободе против плена или других репрессивных условий путем нарушения границ, созданных человеком». Ее стимулом выступают условия «социальной изоляции» и «лишение естественного социального» контекста, которые провоцируют стереотипное поведение, ежедневное неповиновение и преднамеренное сопротивление. Подробнее тут.
Самая важная идея, которую, мне кажется, можно вынести из анализа критических география животных — это то, что мы никогда не сможем существовать в отрыве от нечеловеческих животных (и я сейчас не про промышленное животноводство): разного рода взаимодействия буду сопровождать нас все время. И нужно придумать, что с ними делать. Не просто свести на нет любые взаимодействия с животными, позволив им просто быть, как настаивают некоторые теоретики (хоть для некоторых видов это необходимо). Но подумать, как переустроить пространства встреч так, чтобы в них было уютно всем; начать обращать внимание на то, как нечеловеческие животные сами проявляют себя в различных пространствах, и пытаться услышать их требования; а также признать нашу межвидовую уязвимость и зависимость.
Тезисы из выступления «Мы здесь не одни: критическая география животных»
Крис Фило и Крис Вилберт пишут, что география животных изучает «сложно запутанные отношения человека и животных с пространством, местом, местоположением, окружающей средой и ландшафтом».
Джули Урбаник показывает, что география животных прошла несколько этапов развития:
Первая волна (XIX – начало XX века) связана с зоогеографией как дисциплиной, сосредоточенной на описании и картографировании распространения животных, исследовании их взаимного влияния друг на друга и адаптации к различным природным условиям. Акцент делался в основном на диких животных. А человек не рассматривался как часть животного мира.
Вторая волна (начало – конец XX века) сместила фокус на отношения человека и животных в конкретных местах и пространствах. В этот период в поле анализа включаются домашние животные, которые оказываются неотъемлемой частью экономики, религии, социальных практик и систем родства. Появилось понимание того, что человек — тоже животное, а человеческая культура — лишь одна из форм организации жизни, влияющая на способы взаимодействия с другими видами.
Третья волна (с конца XX века по настоящее время) рассматривает животных как субъектов, обладающих агентностью. Исследования выходят за рамки традиционного понимания места и пространства и обращаются к пространствам, где человек и животные сталкиваются в асимметричных и зачастую проблемных отношениях: зоопарки, цирки, бойни, приюты. В анализ вплетены такие категории, как власть, идентичность, история мест и этика.
Именно в третьей волне появляются критические географии животных — междисциплинарное направление исследований на стыке географии, критической теории и исследований животных, изучающее взаимодействие между людьми и животными, уделяющее особое внимание власти, этике и социальной справедливости, проявляющих себя в конкретных межвидовых пространствах. Они рассматривают животных как агентов/акторов, способных влиять на формирование политических, культурных, социальных и экономических пространств.
Кэтрин Гиллеспи и Розмари-Клэр Коллард отмечают, что критические географии животных «стремятся понять и переосмыслить место и роль животных в нашем обществе, а также призывают к созданию более справедливых и инклюзивных пространств для всех видов».
Центральным понятием здесь становится агентность — способность воздействовать на мир способами, отражающими желания или волю субъекта, как пишут Шарлотта Блаттнер, Сью Дональдсон и Райан Уилкокс. Однако желания и воля не возникают в вакууме: они формируются в сложных отношениях, в которых переплетаются индивидуальный опыт, социальные, культурные и политические структуры. Эти структуры могут ограничивать проявление агентности животных, но также способны быть ее катализаторами, добавляют Ева Мейер и Бернис Бовенкерк.
Особое внимание я бы обратил на понятие сопротивления, которое дает Сарат Коллинг. Сопротивление — «борьба и стремление к свободе против плена или других репрессивных условий путем нарушения границ, созданных человеком». Ее стимулом выступают условия «социальной изоляции» и «лишение естественного социального» контекста, которые провоцируют стереотипное поведение, ежедневное неповиновение и преднамеренное сопротивление. Подробнее тут.
Самая важная идея, которую, мне кажется, можно вынести из анализа критических география животных — это то, что мы никогда не сможем существовать в отрыве от нечеловеческих животных (и я сейчас не про промышленное животноводство): разного рода взаимодействия буду сопровождать нас все время. И нужно придумать, что с ними делать. Не просто свести на нет любые взаимодействия с животными, позволив им просто быть, как настаивают некоторые теоретики (хоть для некоторых видов это необходимо). Но подумать, как переустроить пространства встреч так, чтобы в них было уютно всем; начать обращать внимание на то, как нечеловеческие животные сами проявляют себя в различных пространствах, и пытаться услышать их требования; а также признать нашу межвидовую уязвимость и зависимость.