За это лето я трижды успел рассказать про Animal Capital: Rendering Life in Biopolitical Times Николь Щукин на разных мероприятиях. Сначала на ридинг-группе с Garage Digital и Летной школе, а потом на Летней школе ИСИ. Закрывая эту главу, небольшой пост про идеи книги (очень сильно упрощая и недоговаривая).
В работе Щукин исследует идеологическую и материальную роль животных в воспроизводстве капитала. То, что она называет животных капиталом — одновременно и семиотические животные знаки, и торговля плотью животных. Две этих формы капитала сверхдетерминированы: культурная и идеологическая репрезентация животных влияет на экономическую составляющую эксплуатации животных, и наоборот. Цель книги — проследить взаимоконвертируемость символических и экономических форм капитала через фетишизированную жизнь животных.
Для этого Щукин обращается к термину биополитики и пишет, что социальная плоть и «тело вида» в логике биовласти не ограничиваются только человеческим: капитализм, стремясь к освоению новых рынков, выходит за пределы антропоцентрического порядка и становится постгуманистическим, превращая жизнь других видов в экономические ресурсы.
Рыночный дискурс стремится к тому, чтобы осуществить «идеальную мимикрию животного и капитала», подчиняя жизнь логике обмена и извлечения прибыли. В этом процессе устанавливается тавтологическое время, в котором господствует капитал: время здесь не линейное и не историческое, а повторяющееся, самореферентное и круговое. В такой структуре животные оказываются включенными в бесконечно воспроизводимую схему эксплуатации, где их жизнь редуцируется до ресурса, а их труд и телесность становятся частью замкнутой логики капитала.
Вскрыть реальные основания эксплуатации помогает понятие рендеринга.
Иными словами, Щукин говорит нам о том, что и искусство, и промышленность участвуют в созданий условий капитализма. Однако по мнению Щукин:
Поэтому рендеринг, связанный с переработкой животных останков в промышленности, со временем был перехвачен цифровым капитализмом и стал означать преимущественно создание 3D-изображений в компьютерной графике. Это «расщепление» скрыло насильственную материальность переработки животных останков за эстетизированным цифровым значением, благодаря чему цифровой капитализм устраняет негативные ассоциации с промышленным животноводством, — и деполитизировало обе сферы.
Об одном из способов подорвать эту структуру я писал выше. Другим же способом, мне кажется, может быть искусство, посвященное действительному положению животных, разрушающее разделение между образом «милого животного» в поп-культуре и его реальными страданиями, которое показывает, что за культурными образами скрывается жестокая реальность. В этот момент противоречие перестает работать на систему и начинает её подрывать.
В работе Щукин исследует идеологическую и материальную роль животных в воспроизводстве капитала. То, что она называет животных капиталом — одновременно и семиотические животные знаки, и торговля плотью животных. Две этих формы капитала сверхдетерминированы: культурная и идеологическая репрезентация животных влияет на экономическую составляющую эксплуатации животных, и наоборот. Цель книги — проследить взаимоконвертируемость символических и экономических форм капитала через фетишизированную жизнь животных.
Для этого Щукин обращается к термину биополитики и пишет, что социальная плоть и «тело вида» в логике биовласти не ограничиваются только человеческим: капитализм, стремясь к освоению новых рынков, выходит за пределы антропоцентрического порядка и становится постгуманистическим, превращая жизнь других видов в экономические ресурсы.
Рыночный дискурс стремится к тому, чтобы осуществить «идеальную мимикрию животного и капитала», подчиняя жизнь логике обмена и извлечения прибыли. В этом процессе устанавливается тавтологическое время, в котором господствует капитал: время здесь не линейное и не историческое, а повторяющееся, самореферентное и круговое. В такой структуре животные оказываются включенными в бесконечно воспроизводимую схему эксплуатации, где их жизнь редуцируется до ресурса, а их труд и телесность становятся частью замкнутой логики капитала.
Вскрыть реальные основания эксплуатации помогает понятие рендеринга.
To render: «перерабатывать, расплавлять (жир) путем нагревания. Слово происходит от старофранцузского rendre — ‘возвращать’. , рендеринг ‘возвращает’ — то есть даёт вторую жизнь побочным продуктам животного происхождения, которые иначе были бы выброшены. На протяжении веков их перерабатывали в жир — важнейший компонент при производстве мыла, свечей, глицерина и промышленных жирных кислот. В последние десятилетия из животного белка начали производить кормовые добавки для домашних и сельскохозяйственных животных, птиц и рыб, а жир — использовать как биотопливо». Одновременно рендеринг — «миметический акт создания копии, то есть воспроизведение или интерпретация объекта в языке, живописи, музыке, кино или других медиа (новые технологии трехмерной цифровой анимации, например, называются ‘рендерами’), и промышленное вываривание и переработка останков животных».
Иными словами, Щукин говорит нам о том, что и искусство, и промышленность участвуют в созданий условий капитализма. Однако по мнению Щукин:
«рендеринг фигур животных и их плоти может привести к глубоким» противоречиям на семиотическом и материальном уровне; «противоречия продуктивны до тех пор, пока они дискурсивно разрешаются в рамках отдельных областей культуры и экономики»; но это «продуктивное противоречие постоянно рискует перерасти в ‘реальный’ социальный антагонизм, если их отдельные логики будут слишком тесно соприкасаться друг с другом».
Поэтому рендеринг, связанный с переработкой животных останков в промышленности, со временем был перехвачен цифровым капитализмом и стал означать преимущественно создание 3D-изображений в компьютерной графике. Это «расщепление» скрыло насильственную материальность переработки животных останков за эстетизированным цифровым значением, благодаря чему цифровой капитализм устраняет негативные ассоциации с промышленным животноводством, — и деполитизировало обе сферы.
Об одном из способов подорвать эту структуру я писал выше. Другим же способом, мне кажется, может быть искусство, посвященное действительному положению животных, разрушающее разделение между образом «милого животного» в поп-культуре и его реальными страданиями, которое показывает, что за культурными образами скрывается жестокая реальность. В этот момент противоречие перестает работать на систему и начинает её подрывать.