Critical animal researchers argue that knowledge about animal exploitation is not enough because people continue participating in non-vegan ways of life even knowing about the horrifying conditions of exploited animals, animal consciousness, and moral debates of animal rights theory. When discourse is not enough, then matter can be implemented by teaching students to experiment with vegan and vegetarian diets, and stop going to places where more-than-human animals are exploited. . Critical animal pedagogies and vegan education represent an active praxis of response-ability to more-than-human animals and the world, when educators teach how to choose life and empathy over violence and exploitation.

Соседство кино и литературы в «Тварной поэтике» невольно акцентирует уникальную черту кинематографа: кино обнаруживается как медиум более гостеприимный к «тварности», чем письменное слово, поскольку в кино мы имеем дело с «тварностью» самого кино — из-за его особых отношений с материальным миром, способностью и репрезентировать этот мир, и являться его частью. . Стремясь поделить живых существ на людей и нелюдей, возвысив первых и подчинив последних, человечество (или антропоцентричная его часть) упустило существенный и фундаментальный общий момент — наличие у нас всех, у всех живых существ, тел, опосредующих наше присутствие в мире, познание и восприятие. Поэтому стратегия Пик состоит не в том, чтобы сделать предметом своего исследования исключительно животных, а в том, чтобы вернуть человека к себе — к плоти, к миру, к земле — и пригласить исследовать собственную внутреннюю животность.

The undervalued labor of nonhuman living beings was to be eliminated through mechanization and science, along with the education and upbringing of a new society in which the animal is liberated from cruel nature. The participation of working animals would be transferred into the productive domain of the new communist society, rather than into the reproduction of old capitalist and peasant structures. This point is crucial for understanding the emergence of the concept of collective care, which extends beyond the human horizon. As reproductive labor within social reproduction ceases to be assigned exclusively to women, responsibility falls to all members of the new community—regardless of gender, race, or species. This concept moves beyond a merely human proletariat. . My argument is that by the 1920s and 1930s, what we might call the idea of interspecies inclusive care—which seeks to liberate oppressed human and nonhuman proletarians by moving beyond the given world—was replaced by what agricultural and animal care brochures refer to as ukhod. The party line transforms the very relationships that constitute care in its practical dimension.

Все нечеловеческое становится в каком-то смысле монструозным: животные, ландшафты, боги, машины… Но то, что будет отличать монстра от других живых существ, это его чрезмерность (enormité). Монстр — всегда превосходящий мыслимое и ему под силу то, что неподвластно человеку. . [М]онстр не просто существует где-то сам по себе, он вторгается в наш мир, предвещая собой нечто. Он может не обладать сознанием, но у него обязательно должно быть тело, в которое вписан мир сверхъестественного непосредственно, вне знаковых процессов, миметически представленный в искаженных чертах и несообразных жестах монстра. Этот сверхъестественный мир хотя и находится за пределами нашего мира, необязательно с ним соотносится каким-либо образом; он пугает нас уже в силу своей предположительности и невнятности.