Зверь и суверен
Некоторые размышления на основе первого тома The Beast and the Sovereign (2009) Жака Деррида.
Деррида замечает, что одной из фигур, которая оккупирует наше политическое мышление, является волк. Интересно, что буквальный волк из плоти и крови без разрешения способен пересекать границы и (почти) свободно перемещаться в физическом пространстве между государственными границами. Почти свободно, потому что в границах города, например, ему (и другим диким животным) едва ли находится место — и это важно для моих собственных размышлений по поводу взаимодействия и сожительства человеческих и нечеловеческих животных в урбанизированных пространствах. Это перемещение и выход за обозначенные границы поднимает политический вопрос, — и здесь от буквального материального уровня перемещения мы выходим на уровень, условно говоря, символический. В кейсах появления нечеловеческих животных в городах, мне кажется, видно как раз то, на чем настаивает Деррида: волк пересекает и буквальное физическое пространство, и политическое (символическое) тоже, поднимая вопрос о нечеловеческих животных в политике, об их принадлежности к сфере политического. Животное уже-всегда политическое: и как риторическая, и как материальная фигура, — потому что волк следует за нами всегда, он преследует нас, появляясь в нашем пространстве еще до такого, как мы его обнаружили. Сила волка в том, он есть и его нет одновременно; в том, что непонятно, когда он появится. В этом смысле он везде и негде и поэтому сильнее суверена, который определенным образом задает политические границы.
Зверь и/есть суверен: чтобы возникло политическое, зверь в человеке должен пожирать других зверей, властвуя таким образом над ними — только так возможна человеческая политика, это ее основания. Интересно при этом, что человеческое стремление к пожиранию зверя для того, чтобы стать сувереном, локализовано именно во рту, зубах, языке, то есть в тех местах, откуда исходит речь, которая является признаком включения/исключения в/из политическ(ое)(ого), отделения политического от неполитического. Тот, кого мы едим не может быть частью нашего политического сообщества. При этом поглощая зверя мы создаем другого зверя, Левиафана, искусственного зверя, который сильнее природного/естественного человека, который должен расширять, имитировать, воспроизводить детально то живое существо, которое его произвело, то есть зверя в человеке. Зверь становится сувереном, который становится зверем.
Зверь и суверен имеют то общее, что они оба находятся за пределами закона. Это с одной стороны, значит быть над законом, но, с другой стороны, быть вне закона, когда есть место, где закон не работает, не уважается и может быть нарушен. Суверен есть зверь.
Некоторые размышления на основе первого тома The Beast and the Sovereign (2009) Жака Деррида.
Деррида замечает, что одной из фигур, которая оккупирует наше политическое мышление, является волк. Интересно, что буквальный волк из плоти и крови без разрешения способен пересекать границы и (почти) свободно перемещаться в физическом пространстве между государственными границами. Почти свободно, потому что в границах города, например, ему (и другим диким животным) едва ли находится место — и это важно для моих собственных размышлений по поводу взаимодействия и сожительства человеческих и нечеловеческих животных в урбанизированных пространствах. Это перемещение и выход за обозначенные границы поднимает политический вопрос, — и здесь от буквального материального уровня перемещения мы выходим на уровень, условно говоря, символический. В кейсах появления нечеловеческих животных в городах, мне кажется, видно как раз то, на чем настаивает Деррида: волк пересекает и буквальное физическое пространство, и политическое (символическое) тоже, поднимая вопрос о нечеловеческих животных в политике, об их принадлежности к сфере политического. Животное уже-всегда политическое: и как риторическая, и как материальная фигура, — потому что волк следует за нами всегда, он преследует нас, появляясь в нашем пространстве еще до такого, как мы его обнаружили. Сила волка в том, он есть и его нет одновременно; в том, что непонятно, когда он появится. В этом смысле он везде и негде и поэтому сильнее суверена, который определенным образом задает политические границы.
Зверь и/есть суверен: чтобы возникло политическое, зверь в человеке должен пожирать других зверей, властвуя таким образом над ними — только так возможна человеческая политика, это ее основания. Интересно при этом, что человеческое стремление к пожиранию зверя для того, чтобы стать сувереном, локализовано именно во рту, зубах, языке, то есть в тех местах, откуда исходит речь, которая является признаком включения/исключения в/из политическ(ое)(ого), отделения политического от неполитического. Тот, кого мы едим не может быть частью нашего политического сообщества. При этом поглощая зверя мы создаем другого зверя, Левиафана, искусственного зверя, который сильнее природного/естественного человека, который должен расширять, имитировать, воспроизводить детально то живое существо, которое его произвело, то есть зверя в человеке. Зверь становится сувереном, который становится зверем.
Зверь и суверен имеют то общее, что они оба находятся за пределами закона. Это с одной стороны, значит быть над законом, но, с другой стороны, быть вне закона, когда есть место, где закон не работает, не уважается и может быть нарушен. Суверен есть зверь.