Животные как часть политического сообщества
Исторически законы о защите животных возникали не как признание собственной ценности животных, а как побочный инструмент защиты человеческих интересов. Показателен случай в Сассексе (Англия, 1806 год), когда мужчина втер серную кислоту в бока собаки своего соседа: суд потребовал компенсацию владельцу, но не наказал самого виновника за причинение страдания животному. Даже позднее, когда в Соединенном Королевстве в 1822 году появились первые законы, прямо запрещающие жестокое обращение с животными, их логика осталась прежней: животное защищается лишь постольку, поскольку это соответствует интересам человека. Животные по-прежнему рассматривались как собственность.
Современные законы о защите животных также редко «фундаментально бросают вызов интересам человека, какими бы тривиальными эти интересы ни были». Напротив, они подстраиваются под человеческие предпочтения. Более того, такие законы являются обычными законодательными актами и имеют более низкий статус, чем конституционные права — такие как свобода религии или свобода самовыражения. Это означает, что при конфликте интересов суд почти всегда будет на стороне человека.
Даже конституционные нормы, хотя и обеспечивают более сильную защиту, не решают проблему в корне. В ряде стран закреплены положения, обязывающие государство или граждан заботиться о благополучии животных. Однако ни одно из этих положений не требует уважать интересы животных как значимые сами по себе. Животные не обладают фундаментальными правами, эквивалентными правам человека, и сохраняют подчиненный правовой статус. Поэтому, когда сталкиваются интересы человека и животного, животные остаются уязвимыми, даже если их интересы более весомы.
Попытки изменить ситуацию через признание правосубъектности животных (например, дело шимпанзе Сесилии в Мендосе, Аргентина) говорят о важном сдвиге: животные начинают рассматриваться как носители интересов, которые не могут произвольно нарушаться. Однако сама по себе правосубъектность не решает всех проблем, так как она не обеспечивает им полноценного статуса правообладателей в политическом смысле.
Именно здесь возникает необходимость следующего шага — признания животных членами политического сообщества. Членство означает не только защиту от вреда, но и доступ к распределению общественных благ, а также учет их интересов в процессе принятия решений. Интересы членов сообщества не просто ограничивают политику — они формируют ее.
Такой подход можно обосновать через реляционное понимание сообщества как «сообщества судьбы»: его членами являются те, чьи жизни и будущее взаимосвязаны. Люди и животные, особенно в условиях совместного проживания, очевидно сосуществуют в таких запутанных отношениях. Игнорировать животных и этот факт — значит искусственно исключать значимую группу из политического поля.
Более того, без признания политического членства животные остаются «невидимыми» для политики. Их интересы учитываются лишь фрагментарно и они являются вторичными. В этом смысле их положение напоминает ситуацию права без права на права: формально провозглашенные права не работают, если субъект не признан частью политического сообщества. Животные оказываются в положении, сходном с положением беженцев — у них могут быть права, но нет гарантии их реализации, так как они не принадлежат к сообществу, которое будет их защищать.
Поэтому важно признать заинтересованность животных не только в том, чтобы им не причиняли вред, но и в том, чтобы они могли быть частью нашего общего политического сообщества. Такой подход требует выйти за рамки существующих моделей — законов о защите, правосубъектности и даже конституционных норм — и рассматривать животных как субъектов с политическим статусом.
Только признав животных членами нашего общего политического сообщества, мы можем по-настоящему уважать их внутреннюю ценность. Это также означает, что их интересы должны не просто учитываться, но и становиться частью обсуждения и формирования решений о распределении общественного блага.
Из книги Аласдера Кокрейна Should Animals Have Political Rights?.
Исторически законы о защите животных возникали не как признание собственной ценности животных, а как побочный инструмент защиты человеческих интересов. Показателен случай в Сассексе (Англия, 1806 год), когда мужчина втер серную кислоту в бока собаки своего соседа: суд потребовал компенсацию владельцу, но не наказал самого виновника за причинение страдания животному. Даже позднее, когда в Соединенном Королевстве в 1822 году появились первые законы, прямо запрещающие жестокое обращение с животными, их логика осталась прежней: животное защищается лишь постольку, поскольку это соответствует интересам человека. Животные по-прежнему рассматривались как собственность.
Современные законы о защите животных также редко «фундаментально бросают вызов интересам человека, какими бы тривиальными эти интересы ни были». Напротив, они подстраиваются под человеческие предпочтения. Более того, такие законы являются обычными законодательными актами и имеют более низкий статус, чем конституционные права — такие как свобода религии или свобода самовыражения. Это означает, что при конфликте интересов суд почти всегда будет на стороне человека.
Даже конституционные нормы, хотя и обеспечивают более сильную защиту, не решают проблему в корне. В ряде стран закреплены положения, обязывающие государство или граждан заботиться о благополучии животных. Однако ни одно из этих положений не требует уважать интересы животных как значимые сами по себе. Животные не обладают фундаментальными правами, эквивалентными правам человека, и сохраняют подчиненный правовой статус. Поэтому, когда сталкиваются интересы человека и животного, животные остаются уязвимыми, даже если их интересы более весомы.
Попытки изменить ситуацию через признание правосубъектности животных (например, дело шимпанзе Сесилии в Мендосе, Аргентина) говорят о важном сдвиге: животные начинают рассматриваться как носители интересов, которые не могут произвольно нарушаться. Однако сама по себе правосубъектность не решает всех проблем, так как она не обеспечивает им полноценного статуса правообладателей в политическом смысле.
Именно здесь возникает необходимость следующего шага — признания животных членами политического сообщества. Членство означает не только защиту от вреда, но и доступ к распределению общественных благ, а также учет их интересов в процессе принятия решений. Интересы членов сообщества не просто ограничивают политику — они формируют ее.
Такой подход можно обосновать через реляционное понимание сообщества как «сообщества судьбы»: его членами являются те, чьи жизни и будущее взаимосвязаны. Люди и животные, особенно в условиях совместного проживания, очевидно сосуществуют в таких запутанных отношениях. Игнорировать животных и этот факт — значит искусственно исключать значимую группу из политического поля.
Более того, без признания политического членства животные остаются «невидимыми» для политики. Их интересы учитываются лишь фрагментарно и они являются вторичными. В этом смысле их положение напоминает ситуацию права без права на права: формально провозглашенные права не работают, если субъект не признан частью политического сообщества. Животные оказываются в положении, сходном с положением беженцев — у них могут быть права, но нет гарантии их реализации, так как они не принадлежат к сообществу, которое будет их защищать.
Поэтому важно признать заинтересованность животных не только в том, чтобы им не причиняли вред, но и в том, чтобы они могли быть частью нашего общего политического сообщества. Такой подход требует выйти за рамки существующих моделей — законов о защите, правосубъектности и даже конституционных норм — и рассматривать животных как субъектов с политическим статусом.
Только признав животных членами нашего общего политического сообщества, мы можем по-настоящему уважать их внутреннюю ценность. Это также означает, что их интересы должны не просто учитываться, но и становиться частью обсуждения и формирования решений о распределении общественного блага.
Из книги Аласдера Кокрейна Should Animals Have Political Rights?.