Аристотель и нечеловеческие животные

Аристотель в «Политике» пишет:

«Что человек есть существо политическое в большей степени, нежели пчелы и всякого рода стадные животные, ясно из следующего: природа, согласно нашему утверждению, ничего не делает напрасно; между тем один только человек из всех живых существ одарен речью. Голос выражает печаль и радость, поэтому он свойствен и остальным живым существам (поскольку их природные свойства развиты до такой степени, чтобы ощущать радость и печаль и передавать эти ощущения друг другу). Но речь способна выражать и то, что полезно и что вредно, равно как и то, что справедливо и что несправедливо. Это свойство людей отличает их от остальных живых существ: только человек способен к восприятию таких понятий, как добро и зло, справедливость и несправедливость и т. п. А совокупность всего этого и создает основу семьи и государства».

Эта первосцена западной политической теории задала рамки политики и субъективности на 2500 лет, того, кто будет в нее включен, а кто исключен.

Феличе Чиматти и Карло Сальцани в What is a Biopolitical Animal? пишут, что

В первой книге своей «Политики» Аристотель пытается доказать, что полис является «естественным» институтом, и начинает с того, что прослеживает его происхождение в других «естественных» формах сообщества, таких как домашнее хозяйство и деревня. Однако исследователь:ницы творчества Аристотеля отмечают, что «естественность» политического не ограничивается людьми, и фактически определение «политическое животное» встречается уже в первой книге «Истории животных» , где оно обозначает подгруппу стадных животных, в которую входят «человек, пчела, оса, муравей и журавль». Определяющей характеристикой этой группы является сотрудничество в каком-либо общем деле. Однако в «Политике» утверждение о том, что «человек по природе является политическим животным», дополняется следствием, что он таковым является «в большей степени, нежели пчелы и всякого рода стайные животные», и это потому, что, как хорошо известно, «один только человек из всех живых существ одарен речью».

Это, с одной стороны, означает, что Аристотель указывает на преемственность между человеком и животными:

[П]олитическое — это биологическая особенность, которую человек разделяет с другими животными, и, следовательно, различие между этими видами — это различие в степени, а не в сущности. для западной философской традиции, политика и биология являются всегда уже переплетенными.

С другой стороны, это означает, что политика работает как механизм включения/исключения: тот, кто находится вне полиса, оказывается «либо зверем, либо богом». Исключенными становятся не только животные, не обладающие логосом, но и сама биологическая жизнь человека.

[Такой механизм лег] в основу всей западной политической традиции, которая предпочла преуменьшить или забыть преемственность политического между многими видами и вместо этого подчеркнуть его исключающую логику, превратив аристотелевское различие в степени в различие между видами, тем самым утверждая исключительность человека.

Этот механизм рушится, согласно биополитике Фуко, с приходом модерности, когда политика начинает управлять самой жизнью — напрямую вмешивается в жизнь тел, популяций, здоровья, рождения и смерти. Современный человек — это животное, чья политика ставит под вопрос его существование как живого существа. Субъектами биополитики теперь являются все биополитические животные, вне зависимости от вида.

Как следствие, теперь требуется не просто расширить понятие «политического животного» и включить в него других животных, а сделать более радикальный шаг: отказаться от самой исключающей логики, которая исторически противопоставляла человека и животное, культуру и природу, политику и биологию; вообразить новые формы субъективности и политики, где человеческое и животное больше не разделены жесткой границей. Политика должна мыслится как пространство совместной уязвимости, телесности и жизни как таковой.

См. также: Жак Рансьер и нечеловеческое.