Нечеловеческие животные и современный акционизм
Около недели назад российский студент университета в Линце Максим Бурлаков устроил акцию в российском павильоне на Венецианском биеннале. Под трек Молли украинской группы Пошлая Молли, воспроизведенный им с блютуз-колонки, он облил постетитель:ниц молоком из бутылки с криком «За коров, ок?», держа при этом, видимо, в другой руке кусок пармезана. По замыслу художника, этот жест отсылает к массовому забою «скота» в России, как пишет Эхо. Также целью акции было сокращение дистанции между «людьми сверху и людьми снизу» и выражение гнева за друзей в Украине и в России, как утверждает SOTA.
Из комментариев СМИ на самом деле не до конца понятно, что акционист хотел всем этим действительно сказать. Но у нас есть его манифест, названный Муму. Общий посыл этого манифеста вкупе с акцией, кажется, следующий: власть через насилие и репрессии пожирает, уничтожает, мучает и приносят в жертву простых людей ради великой цели, а люди отстраняются от этого и бегут, увеличивая дистанцию с властью, хотя ее нужно сокращать, изменить Россию своими силами, а не благодаря кому-то извне. Кажется, молоко и отсылка к недавнему забою коров здесь нужны были, чтобы показать, что государство относится сейчас к людям схожим образом.
Но проблема здесь вот в чем.
Когда в акции ты используешь зоометафору, но на материальном уровне твоя акция построена на продукте эксплуатации животных (молоке и пармезане), ты не подрываешь иерархию власти, которая и позволяет использовать и животных, и людей как средства, а не как цели-в-себе.
Когда ты ностальгируешь о посещении московского зоопарка, ты ностальгируешь об институции, построенной на нормализации взгляда на животных как на контролируемые и лишенные автономии тела.
Когда ты заходишь с мамой в сеть кафе Му-Му, чтобы «перекусить может быть на часок», ты заходишь в пространство, где тело животного полностью превращено в товар, в бренд, в элемент культурного комфорта, где корова существует одновременно как маскот и как сырье. Поэтому не надо говорить о «статуе коровы как памятнике гекатомбе», о «заживо сожженных коровах, непогребенных» и сравнивать их с положением людей, когда на идейном уровне твоя акция построена на поддержании этой иерархии.
В таком жесте животное снова существует только как язык для описания человеческой трагедии, а его собственная эксплуатация остается нормализованной и невидимой. Корова становится метафорой маленького человека, но не субъектом, над которым совершается насилие как таковое. Ее страдание оказывается значимым только в тот момент, когда начинает напоминать человеческое. Поэтому не надо вспоминать «Муму» и его интерпретацию как маленького народа, убитого властью, потому что там зоометафора так или иначе работает хорошо.
Любая война всегда работает через анимализацию. Чтобы людей стало возможно убивать массово и отправлять на смерть, их сначала на уровне языка превращают в скот, стадо, биомассу, мясо, крыс, свиней. Расчеловечивание эффективно только потому, что категория тех, кого можно убивать без последствий, уже существует — и исторически это прежде всего животные: остается только перевести одних животных, людей, в режим существ, которых можно убивать без ощутимых моральных последствий. Поэтому невозможно последовательно говорить о борьбе против войны, репрессий и превращения людей в расходный материал, не ставя под вопрос саму логику, которая делает допустимым превращение любого живого существа в ресурс и управляемое тело.
В итоге мы видим эстетизацию скрытого насилия, а не критическое высказывание.
Кто-нибудь расскажите Максиму Бурлакову из университета в Линце про критические исследования животных.
Около недели назад российский студент университета в Линце Максим Бурлаков устроил акцию в российском павильоне на Венецианском биеннале. Под трек Молли украинской группы Пошлая Молли, воспроизведенный им с блютуз-колонки, он облил постетитель:ниц молоком из бутылки с криком «За коров, ок?», держа при этом, видимо, в другой руке кусок пармезана. По замыслу художника, этот жест отсылает к массовому забою «скота» в России, как пишет Эхо. Также целью акции было сокращение дистанции между «людьми сверху и людьми снизу» и выражение гнева за друзей в Украине и в России, как утверждает SOTA.
Из комментариев СМИ на самом деле не до конца понятно, что акционист хотел всем этим действительно сказать. Но у нас есть его манифест, названный Муму. Общий посыл этого манифеста вкупе с акцией, кажется, следующий: власть через насилие и репрессии пожирает, уничтожает, мучает и приносят в жертву простых людей ради великой цели, а люди отстраняются от этого и бегут, увеличивая дистанцию с властью, хотя ее нужно сокращать, изменить Россию своими силами, а не благодаря кому-то извне. Кажется, молоко и отсылка к недавнему забою коров здесь нужны были, чтобы показать, что государство относится сейчас к людям схожим образом.
Но проблема здесь вот в чем.
Когда в акции ты используешь зоометафору, но на материальном уровне твоя акция построена на продукте эксплуатации животных (молоке и пармезане), ты не подрываешь иерархию власти, которая и позволяет использовать и животных, и людей как средства, а не как цели-в-себе.
Когда ты ностальгируешь о посещении московского зоопарка, ты ностальгируешь об институции, построенной на нормализации взгляда на животных как на контролируемые и лишенные автономии тела.
Когда ты заходишь с мамой в сеть кафе Му-Му, чтобы «перекусить может быть на часок», ты заходишь в пространство, где тело животного полностью превращено в товар, в бренд, в элемент культурного комфорта, где корова существует одновременно как маскот и как сырье. Поэтому не надо говорить о «статуе коровы как памятнике гекатомбе», о «заживо сожженных коровах, непогребенных» и сравнивать их с положением людей, когда на идейном уровне твоя акция построена на поддержании этой иерархии.
В таком жесте животное снова существует только как язык для описания человеческой трагедии, а его собственная эксплуатация остается нормализованной и невидимой. Корова становится метафорой маленького человека, но не субъектом, над которым совершается насилие как таковое. Ее страдание оказывается значимым только в тот момент, когда начинает напоминать человеческое. Поэтому не надо вспоминать «Муму» и его интерпретацию как маленького народа, убитого властью, потому что там зоометафора так или иначе работает хорошо.
Любая война всегда работает через анимализацию. Чтобы людей стало возможно убивать массово и отправлять на смерть, их сначала на уровне языка превращают в скот, стадо, биомассу, мясо, крыс, свиней. Расчеловечивание эффективно только потому, что категория тех, кого можно убивать без последствий, уже существует — и исторически это прежде всего животные: остается только перевести одних животных, людей, в режим существ, которых можно убивать без ощутимых моральных последствий. Поэтому невозможно последовательно говорить о борьбе против войны, репрессий и превращения людей в расходный материал, не ставя под вопрос саму логику, которая делает допустимым превращение любого живого существа в ресурс и управляемое тело.
В итоге мы видим эстетизацию скрытого насилия, а не критическое высказывание.
Кто-нибудь расскажите Максиму Бурлакову из университета в Линце про критические исследования животных.